Сайт Екатерины Аверьяновой

 

Фридрих Ницше-Антихристианин





Опыт критики христианства

ПРОКЛЯТИЕ ХРИСТИАНСТВУ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Это книга для совсем немногих. Возможно, ни одного из них еще вовсе нет на свете. Быть может, они - те, что понимают моего Заратустру; так как же смешивать мне себя с теми, кого и сегодня уже слышат уши?.. Мой день - послезавтрашний; некоторые люди рождаются на свет "посмертно". Условия, при которых меня можно понимать,- а тогда уж понимать с неизбежностью,- мне они известны досконально, доподлинно. Необходима в делах духа честность и неподкупность, и необходимо закалиться в них,- иначе не выдержишь суровый накал моей страсти. Нужно свыкнуться с жизнью на вершинах гор,- чтобы глубоко под тобой разносилась жалкая болтовня о политике, об эгоизме народов. Нужно сделаться равнодушным и не задаваться вопросом о том, есть ли польза от истины, не окажется ли она роковой для тебя... Нужно, как то свойственно сильному, отдавать предпочтение вопросам, которые в наши дни никто не осмеливается ставить, необходимо мужество, чтобы вступать в область запретного; необходима предопределенность - к тому, чтобы существовать в лабиринте. И семикратный опыт одиночества. И новые уши для новой музыки. И новые глаза - способные разглядеть наиотдаленнейшее. Новая совесть, чтобы расслышать истины, прежде немотствовавшие. И готовность вести свое дело в монументальном стиле - держать в узде энергию вдохновения... Почитать себя самого; любить себя самого; быть безусловно свободным в отношении себя самого. Вот кто мои читатели, читатели настоящие, читатели согласно предопределению; что проку от остальных?.. Остальные - всего лишь человечество... Нужно превзойти человечество силой, высотой души - превзойти его презрением...

1

Взглянем в лицо самим себе. Мы гиперборейцы - мы хорошо знаем, как далеко в стороне живем. "Ни по земле, ни по воде не найдешь ты пути к гиперборейцам" - это еще Пиндару было известно о нас. По ту сторону Севера, льда, смерти - там живем, там наше счастье... Мы открыли счастье, мы ведаем путь, мы вышли из лабиринта тысячелетий. Кто еще-то его нашел? Уж не "современный" ли человек?.. "Я в безысходности, я - это Все, что пребывает в полнейшей безысходности",- вздыхает современный человек... Такой "современностью" мы переболели - худым миром, трусливыми компромиссами, добродетельной нечистотой современных утверждений и отрицаний, Да и Нет. Терпимость, largeur * сердца - все "понимать", все "прощать" - это для нас сирокко. Лучше жить во льдах, чем среди современных добродетелей и прочих южных ветров!.. Мы были весьма мужественны, не щадили ни себя, ни других - но мы вовсе не знали, куда податься с нашим мужеством. Нами овладела мрачность, нас стали называть фаталистами. Наш фатум - он был полнотою сил, их напряжением, их напором. Мы жаждали молний и подвигов, куда как далеко от нас было счастье немощных - "покорность"... В воздухе запахло грозой, природа,- а это мы сами,- покрылась тьмою - ибо не было у нас пути. Формула нашего счастья: Да, Нет, прямая линия, цель...

* Широта, великодушие (фр.).

2

Что хорошо? - Все, от чего возрастает в человеке чувство силы, воля к власти, могущество. Что дурно? - Все, что идет от слабости. 

Что счастье? - Чувство возрастающей силы, власти, чувство, что преодолено новое препятствие. Не удовлетворяться, нет,- больше силы, больше власти! Не мир - война; не добродетель, а доблесть (добродетель в стиле Ренессанса, virtu - без примеси моралина).

Пусть гибнут слабые и уродливые - первая заповедь нашего человеколюбия. Надо еще помогать им гибнуть.

Что вреднее любого порока? - Сострадать слабым и калекам - христианство...

3

Проблема, что я ставлю, не в том, кто сменит человека в ряду живых существ (человек-конец), а в том, какой тип человека надлежит взращивать, какой наиболее высокоценен, более других достоин жизни, какому принадлежит будущее.

акой высокоценный тип в прошлом нередко существовал на земле - но как счастливый, исключительный случай и никогда - согласно воле. Напротив, его более всего боялись, он, скорее, внушал ужас, и страх заставлял желать, взращивать и выводить обратное ему - домашнее, стадное животное, больное человеческое животное - христианина...

4

Человечество не развивается в направлении лучшего, высшего, более сильного - в том смысле, как думают сегодня. "Прогресс" - это просто современная, то есть ложная, идея. Европеец наших дней по своей ценности несравненно ниже европейца Ренессанса; поступательное развитие отнюдь не влечет за собой непременно возрастания, возвышения, умножения сил. В ином отношении отдельные удачные феномены беспрестанно появляются - в разных частях света и на почве самых различных культур; в них действительно воплощен высший тип человека - своего рода сверхчеловек в пропорции к человечеству в целом. Такие счастливые случаи были возможны и, вероятно, будут возможны всегда. Даже целые поколения, племена, народы могут быть при известных обстоятельствах таким точным попаданием.

5

Нечего приукрашивать христианство оно вело борьбу не на жизнь, а на смерть с высшим типом человека, оно предало анафеме все основные его инстинкты и извлекло из них зло лукавого в чистом виде: сильный человек - типичный отверженец, "порочный" человек. Христианство принимало сторону всего слабого, низкого, уродливого; свои идеал оно составило по противоположности инстинктам сохранения жизни, жизни в силе; христианство погубило разум даже самых сильных духом натур, научив чувствовать заблуждение, искушение, греховность в самых высших ценностях духовного. Самый прискорбный случай - Паскаль, испорченный верой в то, что разум его испорчен первородным грехом, тогда как испорчен он был лишь христианством!..

6

Предо мною ужасное, тягостное зрелище: я откинул занавес, скрывавший человеческую порчу. Слово это, когда произношу его я, не заподозрят хотя бы в одном - в том, что оно содержит моральное обвинение человечества. Еще раз подчеркну: в моих словах нет моралина, до такой степени нет, что порчу сильнее всего чувствую я там, где до сих пор сознательнее всего чают "добродетельного" и "богоугодного". Порча - вы уже догадываетесь - это для меня decadence. Мое утверждение состоит в том, что ценности, в какие современное человечество вкладывает максимум желательного для себя,- это ценности decadence'а.

Животное, целый животный вид, отдельная особь в моих глазах испорчены, если утратили свои инстинкты, если вредное для себя предпочитают полезному. История "высших чувств", "идеалов человечества",- возможно, мне придется рассказать ее,- вероятно, почти все объяснила бы в том, почему человек так испорчен. Жизнь для меня - тождественна инстинкту роста, власти, накопления сил, упрямого существования; если отсутствует воля к власти, существо деградирует. Утверждаю, что воля к власти отсутствует во всех высших ценностях человечества, - узурпировав самые святые имена, господствуют ценности гибельной деградации, ценности нигилистические.

7

Христианство называют религией сострадания... Сострадание противоположно аффектам тонуса, повышающим энергию жизненного чувства, - оно воздействует угнетающе. Сострадая, слабеешь. Сострадание во много крат увеличивает потери в силе, страдания и без того дорого обходятся. Сострадание разносит заразу страдания - при известных обстоятельствах состраданием может достигаться такая совокупная потеря жизни, жизненной энергии, что она становится абсурдно диспропорциональной кванту причины (пример: смерть назарянина). Вот одно соображение, а есть и другое, более важное. Если предположить, что сострадание измеряется ценностью вызываемых им реакций, то жизнеопасный характер его выступает с еще большей ясностью. В целом сострадание парализует закон развития - закон селекции. Оно поддерживает жизнь в том, что созрело для гибели, оно борется с жизнью в пользу обездоленных и осужденных ею, а множество всевозможных уродств, в каких длит оно жизнь, придает мрачную двусмысленность самой жизни. Люди отважились назвать сострадание добродетелью (для любой благородной морали сострадание - слабость), однако пошли и дальше, превратив сострадание в главную добродетель, в почву и источник всех иных, - правда, нельзя забывать, что так это выглядит с позиции нигилистической философии, начертавшей на своем щите отрицание жизни. Шопенгауэр был по-своему прав: сострадание отрицает жизнь, делает ее достойной отрицания, сострадание - это практический нигилизм. Скажу еще раз: этот депрессивный, заразный инстинкт парализует инстинкты, направленные на сохранение жизни, на повышение ее ценности,- он бережет и множит всяческое убожество, а потому выступает как главное орудие, ускоряющее decadence. Сострадание - это проповедь Ничто!.. Но только не говорят - "Ничто", а вместо этого говорят - "мир иной", "бог", "подлинная жизнь", или нирвана, искупление, блаженство... Эта невинная риторика из сферы религиозно-моральной идиосинкразии выглядит далеко не столь невинной, когда начинаешь понимать, какая тенденция маскируется возвышенными словами - враждебность жизни. Шопенгауэр был врагом жизни, а потому сострадание сделалось для него добродетелью... Аристотель, как известно, видел в сострадании болезненное, опасное состояние, когда время от времени полезно прибегать к слабительному: трагедию он понимал как такое слабительное. Ради инстинкта жизни следовало бы на деле искать средство нанести удар по такому опасному, болезнетворному скоплению сострадания, как в случае Шопенгауэра (и, к сожалению, всего нашего литературно-художественного decadence'а от Санкт-Петербурга до Парижа, от Толстого до Вагнера),-нанести удар, чтоб оно лопнуло... Нет ничего менее здорового во всей нашей нездоровой современности, чем христианское сострадание. Тут-то послужить врачом, неуступчивым, со скальпелем в руках,- наша обязанность, наш способ любить людей, благодаря этому мы, гиперборейцы, становимся философами!..

8

Необходимо сказать, кого мы считаем своей противоположностью, - богословов и всех, в ком течет богословская кровь,- всю нашу философию... Надо вблизи увидеть эту фатальность, а лучше пережить ее самому и разве что не погибнуть от нее, чтобы уж вовсе не понимать тут шуток (вольнодумство господ естествоиспытателей и физиологов в моих глазах только шутка, им в этих материях недостает страсти, им недостает страдания). Зараза распространилась дальше, чем думают: богословский инстинкт "высокомерия" я обнаруживал везде, где люди в наши дни ощущают себя "идеалистами" и в силу высшего своего происхождения присваивают себе право глядеть на действительность неприязненно и свысока. Идеалист что жрец, все высокие понятия у него на руках (да и не только на руках!), он с благожелательным презрением кроет ими и "рассудок", и "чувства", и "почести", и "благополучие", и "науку": все это ниже его, все это вред и соблазн, над которыми в неприступном для-себя-бытии парит "дух"... Как если бы смирение, целомудренность, бедность, одним словом, святость не причинили жизни вреда куда большего, чем самые ужасные извращения и пороки... Чистый дух - чистая ложь... Пока признается существом высшего порядка жрец, этот клеветник, отрицатель и отравитель жизни по долгу службы, не будет ответа на вопрос: что есть истина? Если истину защищает адвокат отрицания и небытия, она уже вывернута наизнанку...

9

Объявляю войну инстинкту теолога: след его обнаруживаю повсюду. У кого в жилах течет богословская кровь, тот ни на что не способен смотреть прямо и честно. На такой почве развивается пафос, именуемый верой: раз и навсегда зажмурил глаза, не видишь себя и уже не смущаешься своей неизлечимой лживостью. Из дефектов зрения выводят мораль, добродетель, святость; чистую совесть ставят в зависимость от ложного видения, требуют, чтобы никакой иной способ видения не признавался,- свой же собственный назвали "искуплением", "вечностью", "богом" и объявили священным. Но я везде докапывался до богословского инстинкта - до этой самой распространенной, по-настоящему "подпольной" формы лживости, какая только есть на свете. Если для богослова что-то истинно, значит, это ложь - вот вам, пожалуйста, критерий истины. Самый глубокий инстинкт самосохранения воспрещает богослову чтить или хотя бы учитывать реальность - и в самом малом. Куда только простирается его влияние, всюду извращены ценностные суждения, а понятия "истинного" и "ложного" непременно вывернуты наизнанку: самое вредное для жизни называется "истинным", то же, что приподнимает, возвышает, утверждает, оправдывает жизнь, что ведет к ее торжеству, считается "ложным"... Если, случается, богословы протягивают руку к власти, воздействуя на "совесть" государей (или народов), мы можем не сомневаться в том, что, собственно, происходит: рвется к власти воля к концу, нигилизм воли...

10

Немцы сразу поймут меня, если я скажу: философия испорчена богословской кровью. Протестантский пастор - прадед немецкой философии, сам протестантизм - ее peccatum originale *. Вот определение протестантизма - это односторонний паралич христианства - и разума... Достаточно сказать - "Тюбингенский институт", чтобы понять, что такое немецкая философия по своей сути - коварная, скрытная теология... Никто в Германии не лжет лучше швабов - те лгут с невинностью... Откуда это ликование, охватившее ученый мир Германии (на три четверти состоящий из пасторских и учительских сынков), когда выступил Кант? Откуда эта убежденность немцев, еще и теперь находящая отклик, будто с Канта начался поворот к лучшему? Богословский инстинкт немецкого ученого угадал, что отныне вновь возможно... Вновь открылась потайная тропа, ведущая к прежнему идеалу, вновь объявились понятие "истинного мира", понятие морали как самой сути мира (два самых злокачественных заблуждения, какие только есть!): благодаря лукаво-хитроумному скептицизму они если и не доказуемы, то уже и не опровержимы... Разум, права разума так далеко не простираются... Реальность обратили в "кажимость"; от начала до конца ложный мир сущего провозгласили реальностью... Успех Канта - успех богослова, и только: подобно Лютеру, подобно Лейбницу, Кант стал новым тормозом на пути немецкой порядочности с ее и без того не слишком твердой поступью...

* Первородный грех (лат.).

11

Еще слово против Канта-моралиста. Добродетель - это либо наша выдумка, глубоко личная наша потребность и орудие самозащиты, либо большая опасность. Все, что не обусловливается нашей жизнью, вредит ей: вредна добродетель, основанная на почитании понятия "добродетель", как того хотел Кант. "Добродетель", "долг", "благое в себе", благое безличное и общезначимое - все химеры, в которых находит выражение деградация, крайняя степень жизненной дистрофии, кенигсбергский китаизм. Глубочайшие законы сохранения и роста настоятельно требуют обратного - чтобы каждый сочинял себе добродетель, выдумывал свой категорический императив. Когда народ смешивает свой долг с долгом вообще, он погибает. Ничто не поражает так глубоко, ничто так не разрушает, как "безличный долг", как жертва молоху абстракции... И почему только категорический императив Канта не воспринимали как жизнеопасный!.. Только богословский инстинкт и взял его под защиту!.. Когда к действию побуждает инстинкт жизни, удовольствие служит доказательством того, что действие было правильным, а для нигилиста с христианской догмой в потрохах удовольствие служило аргументом против... Ничто так быстро не разрушает, как работа, мысль, чувство без внутренней необходимости, без глубокого личного выбора, без удовольствия, как автоматическое исполнение "долга"! Прямой рецепт decadence'а, даже идиотизма... Кант сделался идиотом... И это современник Гёте! Роковой паук считался - нет, все еще считается первым немецким философом!.. Умолчу о том, что думаю о немцах... Не Кант ли видел во французской революции переход от неорганической формы государства к органической? Не он ли задавался таким вопросом: бывают ли события, объяснимые лишь моральными задатками человечества, так что тем самым было бы доказано "тяготение человечества к благу"? Ответ Канта: такое событие - революция. Ошибочный инстинкт во всем, противоестественность инстинктов, немецкий decadence в философском обличье - вот вам Кант!..

12

Вычту двух-трех скептиков - в истории философии это приличный тип: остальные не знакомы и с самыми элементарными требованиями интеллектуальной благопристойности. Они как самки - все эти великие мечтатели и диковинные звери: у всех "прекрасные чувства" сходят за аргументы, вздымающаяся грудь - за меха, раздуваемые божеством, убеждение - за критерий истины. Напоследок Кант попытался - по-немецки невинно - придать наукообразный вид этой форме порчи, этому отсутствию интеллектуальной совести, он изобрел понятие "практического разума" - особого разума, когда уже не надо беспокоиться о разумности, коль скоро заявляет свои права мораль, коль скоро громогласно раздается требование: "Ты обязан!.." Если мы примем во внимание, что почти у всех народов философ наследует и развивает тип жреца, то нас уже не уди- вит эта привычка чеканить фальшивую монету, обманывая самого себя. Коль скоро на тебя возложены священные обязанности - как-то: совершенствовать, спасать, искуплять людей, коль скоро ты носишь божество в своей груди и выступаешь рупором потусторонних императивов, то ты со своей миссией недосягаем для чисто рассудочных оценок, тебя освящает обязанность, ты сам тип высшего порядка!.. Что жрецу знание! Он слишком высок для наук!. А ведь до сей поры царил жрец!.. Он определял, что "истинно", что "неистинно"!..

13

Не станем недооценивать следующего: мы сами, мы, вольные умы,- мы воплощенное объявление войны всем прежним понятиям "истинного" и "ложного"; в нас самих - "переоценка всех ценностей". Самого ценного приходится ждать дольше всего, а здесь у нас самые ценные выводы - методы. Все методы, все предпосылки нашей сегодняшней научной мысли тысячелетиями вызывали глубочайшее презрение: ученый не допускался в общество "приличных" людей - считался "врагом бога", презирающим истину, считался "одержимым". Человек, занятый наукой,- чандала... Весь пафос человечества, все понятия о том, чем должна быть истина, чем должно быть служение науке,- все было против нас; произнося "ты обязан!..", всегда обращали эти слова против нас.. Наши объекты, наши приемы, наш нешумный, недоверчивый подход к вещам... Все казалось совершенно недостойным, презренным... В конце концов, чтобы не быть несправедливым, хочется спросить, не эстетический ли вкус столь долгое время ослеплял человечество; вкус требовал, чтобы истина была картинной; от человека познания вкус равным образом требовал, чтобы он энергично воздействовал на наши органы чувств. Скромность шла вразрез со вкусом.. Ах, как хорошо они это почуяли, индюки господни...

14

Мы переучили все. Во всем стали скромнее. Мы уже не выводим человека из "духа", из "божества", мы опять поместили его среди животных. Он для нас самое могучее животное - потому что самое хитрое; его духовность - следствие. С другой стороны, мы решительно противимся тщеславию, которое и тут готово громко заявить о себе, словно человек - это великая задняя мысль всей животной эволюции. Никакой он не венец творения - любое существо стоит на той самой ступени совершенства, что и он... И того много: в сравнении с другими человек получился хуже,- самое больное и уродливое среди животных, он опасно отклонился от своих инстинктов жизни... Но, впрочем, он и наиболее интересен!.. Что касается животных, то сначала Декарт (весьма достойная дерзость!) осмелился помыслить животное как machina *; вся наша физиология стремится доказать этот тезис. И мы вполне логично не ставим человека в сторонку (как еще Декарт),-все, что вообще понятно до сих пор в человеке, не заходит дальше понимания "машинообразного" в нем. Прежде человека наделяли "свободой воли" - даром высших сфер; теперь мы отняли у него и волю - в смысле особой способности. Слово "воля" служит теперь для обозначения результирующей - чего-то вроде неизбежной индивидуальной реакции на множество отчасти противоречащих друг другу, отчасти гармонирующих друг с другом раздражений. "Воля" теперь не "созидает", не "движет"... Раньше в сознании, в "духе" человека видели доказательство высшего, божественного происхождения человека; чтобы усовершенствовать его, ему, словно черепахе, советовали вобрать в себя все чувства, прервать общение с земным миром и сбросить смертные покровы: тогда, мол, и останется самое главное - "чистый дух". И здесь мы тоже нашли кое-что получше: в осознании, в "духе" для нас симптом относительного несовершенства организма, пробы и ошибки, попытки достичь чего-то вслепую и на ощупь и прежде всего труды, поглощающие слишком много нервной энергии,- мы отрицаем то, что совершенство возможно, пока нечто осознается. "Чистый дух" - чистая глупость: если вычесть нервную систему, чувства, наконец, "смертную оболочку", мы просчитаемся - просчитаемся, да и только!..

* Машина, механизм (лат.).

15

Ни мораль, ни религия христианства ни в одной точке не соприкасаются с действительностью. Сплошь воображаемые причины: "бог", "душа", "Я", "дух", "свобода воли" - а то и "несвобода". Сплошь воображаемые следствия: "грех", "искупление", "благодать", "кара", "прощение грехов". Общение между воображаемыми существами - "богом". "духами", "душами". Воображаемое естествознание - антропоцентрическое, с полным отсутствием понятия о естественных причинах. Воображаемая психология - сплошное непонимание самого себя, недоразумения, истолкование приятного или неприятного самочувствия, например, состояний симпатического нерва, на языке знаков религиозно-моральной идиосинкразии - "раскаяние", "угрызения совести", "дьявольское искушение", "близость бога". Воображаемая телеология: "царство божие", "Страшный суд", "вечная жизнь"... Этот законченный мир фикций отличается в худшую сторону от мира сновидений: сновидение отражает действительность, а фикция ее фальсифицирует - обесценивает, отрицает. Когда придумали понятие "природы" - противостоящей богу, "природное", "естественное" стало означать падшее и порочное,- весь воображаемый мир христианства коренится в ненависти к природе (действительности), он выражает глубочайшую неудовлетворенность реальным... И этим все объясняется. У кого есть причины облыжно самоустраняться из действительности? У того, кто от нее страдает. Но страдает от действительности - действительность несчастная, потерпевшая крах... Преобладание чувств неудовольствия над чувствами удовольствия - причина воображаемой морали и религии; однако такое преобладание - формула decadence'а...

16

К тому же выводу принуждает нас критика христианского понятия бога... Пока народ верует в себя, у него - свой бог. В своем боге народ чтит условия, благодаря которым он на высоте, в нем он чтит свои доблести,- удовольствие от себя самого, чувство силы он переносит на существо, которое можно благодарить за это. Щедрость богача: гордому народу бог нужен, чтобы приносить ему жертвы... В таких условиях религия - форма благодарения. Народ благодарен самому себе: ему нужен бог, чтобы благодарить... Ему надо, чтобы бог мог и быть полезным, и приносить вред, ему нужен бог-враг, бог-друг, которым можно восхищаться во всем - в добром и в дурном. Пока все так, вне пределов желаемого остается исключительно благой бог, пока все так, противоестественно кастрировать бога. Злой бог нужен не менее доброго - ведь и своим собственным сущест- вованием ты обязан отнюдь не терпимости и филантропии... Какой прок от бога, которому неведомы гнев, зависть, хитрость, насмешка, мстительность и насилие? Который не ведал бы даже восхитительных ardeurs * победы и изничтожения? Такого бога народ не понял бы: для какой он надобности?.. Однако правда: когда народ гибнет, когда он чувствует, что его вера в будущее иссякает, надежда обрести свободу окончательно гаснет, когда покорность представляется ему полезным делом, а добродетель побежденного - первым условием сохранения жизни, тогда обязан перемениться и бог. Бог стал тихоней, себе на уме, стеснительным, пугливым, он отныне проповедует "мир души", не велит никого ненавидеть, советует бережно обращаться со всеми и "любить" все одно что друга, что врага. Такой бог беспрерывно резонерствует, забивается в пещеры личной добродетели, он становится богом каждого, становится частным лицом, становится космополитом... Когда-то он представлял собою народ, силу народа, все агрессивное, все жаждущее власти в душе народа... А теперь он просто добрый боженька... На деле нет для богов иной альтернативы - либо ты воплощаешь волю к власти и остаешься божеством племени, народа, либо ты воплощаешь бессилие к власти, а тогда ты непременно хорош, благ...

* Горение, пыл (фр.).

17

В какой бы форме ни деградировала воля к власти, всякий раз совершается и физиологический регресс, decadence... Божество decadence'а, у которого кастрированы мужеские доблести и влечения,- это божество непременно станет теперь богом физиологически деградировавших, слабых людей. Они-то не называют себя слабыми, а называют "добрыми", "благими"... Понятно и не требует подсказок, когда, в какой момент истории впервые появляется возможность дуалистической фикции - доброго и злого бога. Один и тот же инстинкт заставляет побежденных низводить своего бога до "благого в себе" и отнимать у бога победителей все его добрые качества. Мстят господам - обращают их бога в черта... И добрый боженька, и дьявол - оба исчадия decadence'а... Можно ли в наши дни идти на такие уступки простоте христианских богословов и вместе с ними постановлять, что поступательное развитие понятия бога, ведущее от "бога Израилева", от племенного бога, к богу христианскому,- это прогресс?!.. Но ведь сам Ренан так поступает. Как будто у Ренана есть право быть простачком! Обратное слишком ясно. Предпосылки жизни по восходящей линии - все крепкое, смелое, гордое, властное - изымаются из понятия бога, шаг за шагом он превращается в символ костыля для усталых людей, спасительного якоря для тонущих, становится богом нищих, богом грешников, богом болезненных par excellence*: "спаситель", да "искупитель" - таковы его последние предикаты... О чем говорит такое превращение? О чем - такая редукция божественного?.. Верно: "царство божие" от этого выросло. Раньше у бога был только свой народ - "избранный". Тем временем бог, как и сам народ, отправился на чужбину, пустился в странствия, нигде ему не сиделось. Пока он не прижился повсюду, великий космополит,- пока на его стороне не оказалось "большое число" и пол-Земли. И все же бог "большого числа", этот демократ среди богов, не сделался гордым богом языков,- он как был евреем, так им и остался, богом закоулков, богом темных углов, мрачных лачуг - богом всех нездоровых жилых помещений на целом свете!.. По-прежнему его мировой империей остается подземное царство, подполье - souterrain, лазарет, гетто... А сам он - какой бледный, какой немощный, какой декадентский!.. Даже бескровные из бескровных в силах завладеть им - господа метафизики, альбиносы мира понятий. Они плетут и плетут вокруг него свои сети, плетут до тех пор, пока, зачарованный их движениями, он сам не превращается в паука, в "метафизикуса"... А тогда он начинает тянуть мир из себя - sub specie Spinozae**,- преображаясь во все более тонкое и блеклое, делаясь "идеалом", делаясь "чистым духом", "абсолютом", вещью в себе... Так деградирует бог - становится "вещью в себе"...

* По преимуществу (фр.).
** Под знаком Спинозы (лат.).

18

Христианское понятие бога - он бог больных, бог-паук, бог-дух - одно из самых порченых, до каких только доживали на Земле; вероятно, оно само служит показателем самого низкого уровня, до какого постепенно деградирует тип бога. Выродившись, бог стал противоречием - возражением жизни вместо ее преображения, вместо вечного Да, сказанного ей! В боге - и провозглашена вражда жизни, природе, воле к жизни! Бог - формула клеветы на "посюсторонность", формула лжи о "потусторонности"! В боге Ничто обожествлено, воля к Ничто - освящена!..

19

Могучие расы Северной Европы не отвергли бога, и это не делает чести их религиозным дарованиям, чтобы не говорить о вкусе. Им бы вовремя совладать с таким болезненным и дряхлым порождением decadence'а! Но зато на них и лежит проклятие, раз они не совладали с ним: их инстинкты впитали болезнь, старость, противоречие,- и с тех пор они уже не творили себе богов! Прошло почти две тысячи лет, и не родилось ни одного бога! И все еще продолжает жить и существовать, словно бы по праву, словно бы ultimum и maximum * богопорождающей силы (creator spiritus ** в человеке), жалкий божок христианского монотоно-теизма! Эта упадочная помесь нуля, абстракции и возражения, освящающая инстинкты decadence'а в душах, любые проявления трусости и утомления в них!..

* Крайняя и высшая степень (лат.).
** Дух-творец (лат.).

20

Осудив христианство, я не хотел бы совершить несправедливость в отношении родственной религии, превосходящей его числом приверженцев,- это буддизм ". Обе нигилистические религии, обе религии decadence'а и близки, и самым замечательным образом разделены. Критик христианства глубоко благодарен индийским ученым за то, что может теперь сравнивать... Буддизм во сто крат реалистичнее христианства; у него в крови наследие объективной и хладнокровной постановки проблем, он возник в итоге продолжавшегося сотни лет философского движения; когда буддизм появился на свет, с понятием "бог" уже успели покончить. Буддизм - это единственная во всей истории настоящая позитивистская религия - даже и в своей теории познания (строгом феноменализме); буддизм провозглашает уже не "борьбу с грехом", а "борьбу со страданием", тем самым всецело признавая права действительности. Буддизм глубоко отличается от христианства уже тем, что самообман моральных понятий для него пройденный этап; на моем языке он - по ту сторону добра и зла... Вот два психологических факта, на которых основывается и на которых останавливает взгляд буддизм: это, во-первых, чрезмерная чувствительность, выражающаяся в утонченной способности страдать, а затем - чрезмерная духовность, следствие слишком долгого пребывания среди понятий, логических процедур, от чего понес ущерб личный инстинкт и выиграло все безличное (то и другое состояние по собственному опыту известно, как и мне, хотя бы некоторым из моих читателей, а именно "объективным"). Как следствие таких физиологических предпосылок, установилась депрессия - против нее Будда и принимает свои гигиенические меры. Его средство - жить на природе, странствовать; быть умеренным и ограничивать себя в пище; соблюдать осторожность в отношении любых spirituosa, а также любых аффектов, вызывающих разлитие желчи и горячащих кровь; не заботиться ни о чем - ни о себе, ни о других. Он требует, чтобы представления приносили покой или радовали дух, и изобретает способы, как отвратить от себя все иное. Для Будды благо и доброта - то, что укрепляет здоровье. И молитва, и аскетические упражнения исключены,- вообще никакого категорического императива, никакого принуждения, даже и в монастырской общине (всегда можно выйти из нее). Все подобное лишь усиливало бы чрезмерную возбудимость. По той же причине он не требует бороться с инакомыслящими; ни против чего так не восстает его учение, как против мстительности, антипатии, ressentiment'а * ("не враждою будет положен конец вражде" - трогательный рефрен всего буддизма...). И справедливо: именно эти аффекты и нездоровы в смысле главной диэтетической цели. С утомленностью духа, которая налицо и которая сказывается в преувеличенной "объективности" (то есть в ослаблении индивидуальной заинтересованности, в утрате центра тяжести, "эгоизма"), он борется, последовательно относя к личности даже и самые духовные интересы. Учение Будды вменяет эгоизм в обязанность: вся духовная диэта определяется и регулируется одним - как отрешиться от страдания (вспоминается афинянин, равным образом объявивший войну чистой "научности",- Сократ: он возвел личный эгоизм в ранг морали даже в самом царстве проблем).

* Досада, рассерженность, мстительность (фр.)

21

Предпосылками буддизма служат очень мягкий климат, кротость и вольность нравов, немилитаризм, а еще то, что очаг движения - высшие и даже ученые сословия. Стремятся к высшей цели - радости духа, невозмутимости, отсутствию желаний - и цели своей достигают. Буддизм - не та религия, в которой лишь чают совершенства; совершенство - это норма. В христианстве на первый план выходят инстинкты угнетенных и порабощенных: в нем ищут спасения низшие сословия. Здесь занимаются как средством от скуки казуистикой греха, самокритикой, инквизицией совести; здесь постоянно поддерживают (молитвой) аффект в отношении всемогущего, прозванного "богом",- наивысшее считается недоступным, принимается как дар, как "благодать". Нет и ничего публичного: закуток, темное помещение - вот это по-христиански. Здесь презирают тело, отвергают гигиену чувственности; церковь противится даже чистоте тела (первое христианское мероприятие после изгнания мавров состояло в том, чтобы закрыть общественные бани, которых в одной Кордове насчитывалось двести семьдесят). Известная жестокость к себе и к другим - это тоже христианское; тоже ненависть к инакомыслящим, воля к преследованию. Мрачные и возбуждающие душу представления выдвигаются вперед; состояния, к каким стремятся и какие награждают возвышенными именами,- состояния эпилептоидные; диэту выбирают такую, чтобы способствовать болезнетворным видениям и перенапрягать нервы. Христианское - это смертельная вражда к господам земли, к "благородным",- одновременно же и скрытое, тайное состязание с ними (оставляют им "тело", а берут только "душу"...). Христианское - это и ненависть к духу: к гордости, мужеству, свободе, libertinage * духа: ненависть к чувствам, к чувственным радостям, к радостям вообще - тоже христианское...

* Вольность, вольнодумство (фр.).

22

Когда христианство оставило свою первоначальную почву - низшие сословия, нижний мир античности, когда оно пустилось завоевывать власть среди варварских народов, то здесь исходной предпосылкой для него выступали уже не усталые, но внутренне одичавшие, рвавшие друг друга на части люди - сильные, но плохо уродившиеся. Недовольство самими собой, страдание, причиняемое себе самим, выражались здесь не так, как у буддистов,- не в чрезмерной восприимчивости и болезненности, а совсем напротив, в огромном желании причинять боль и изживать внутреннее напряжение во враждебных действиях и представлениях. Христианство нуждалось в варварских понятиях и ценностях, чтобы одержать верх над варварами,- таковы принесение в жертву первенца, причащение кровью, презрение к духу и культуре, пытки во всевозможных формах, чувственных и иных, помпезность культа. Буддизм - эта религия рассчитана на людей поздних, предназначена для рас добрых, кротких, слишком духовных,- в них так легко вызвать ощущение боли (Европа далеко еще не созрела для боли), буддизм возвращает этим расам мир и радость, размеренность духовной диэты, известную телесную закалку. А христианству хочется овладеть хищными зверями, и вот его средство - надо заставить их болеть, надо их ослабить - христианский рецепт упрощения, "цивилизации". Буддизм - религия утомленного финала цивилизации, а христианство вообще не обнаруживает перед собой цивилизации,- оно при известных обстоятельствах лишь закладывает ее основы.

23

Итак, еще раз: буддизм во сто крат холоднее, правдивее, объективнее. Ему уже не нужно, перетолковывая грех, делать страдания, боль приемлемыми для себя,- он просто говорит, что думает: "Я страдаю". Напротив, варвару вовсе не приличествует страдать; он сначала нуждается в истолковании, чтобы признаться в том. что страдает (инстинкт скорее побуждает его таить страдания, сносить их молча). Слово "дьявол" было благодеянием - дьявол слишком сильный и грозный противник, не стыдно переносить страдания, причиняемые таким врагом. На дне христианства сохраняются известные тонкости восточного происхождения. Прежде всего христианству ведомо: сама по себе истинность чего-либо совершенно безразлична, но в высшей степени важно, во что веруют как в истину. Истина и вера в истину - два крайне далеких, почти противоположных мира интересов, к ним ведут совсем разные пути. Ведать такое - значит на Востоке почти уже стать мудрецом: так разумеют дело брахманы, так разумеет его Платон, да и всякий последователь эзотерической мудрости. Вот, например, если счастье - в безгрешной жизни, то для искупления грехов важно не то, чтобы человек был грешен, а то, чтобы он чувствовал себя грешным. Итак, если вообще нужна вера, то необходимо вызвать недоверие к разуму, познанию, исследованию: путь к истине оказывается тогда под запретом... Крепкая надежда куда лучше стимулирует жизнь, чем любое ставшее реальностью счастье. Поэтому надо поддерживать в страдающих надежду - такую, с которой ничего не может поделать сама действительность, такую, которая не кончится тем, что сбудется,- потому что это надежда на "мир иной" (как раз по той самой причине, что надежда водит за нос несчастного человека, греки считали ее бедою из бед, самым коварным бедствием,- когда опрокидывалась бочка всех несчастий, надежда все-таки оставалась в ней...). Чтобы можно было любить, бог обязан стать личностью; чтобы могли соучаствовать и самые низкие инстинкты, бог обязан быть молодым. Страсти женской можно предъявить прекрасного святого, страсти мужской - деву Марию. Все это при условии, что христианство вознамерилось воцариться там, где культы Адониса или Афродиты предопределили понятие культа. Требование целомудрия усиливает неистовство и проникновенность религиозного инстинкта - культ становится теплее, душевнее, мечтательнее... Любовь - состояние, в котором человек обычно видит вещи не такими, каковы они. Сила иллюзии - достигает своих высот - все приукрашивает, преображает. Любя, переносишь больше, терпишь все. Итак, надо было придумать религию, в которой можно любить: тем самым уже возвышаешься над всем скверным, что есть в жизни,- просто больше не замечаешь ничего такого... Вот что можно пока сказать о трех христианских добродетелях - вере, надежде, любви; назову их тремя христианскими благоразумностями... Буддизм же для этого слишком позитивистичен - он уже опоздал умнеть таким путем...

24

Лишь коснусь сейчас проблемы происхождения христианства. Вот первый тезис к ее решению: христианство понятно лишь на той почве, на какой оно произросло,- это не движение против иудейского инстинкта, а закономерное его развитие, новое звено в его внушающей ужас логической цепочке. По формуле искупителя: "Спасение от Иудеев"... Второй тезис гласит: мы еще в состоянии разглядеть психологический тип галилеянина, но лишь в полнейшем своем вырождении этот тип, одновременно изуродованный и перегруженный посторонними чертами, мог послужить тем, чем послужил,- типом искупителя человечества... Иудеи - самый примечательный народ во всемирной истории: оказавшись перед необходимостью решать вопрос - "быть или не быть", они вполне сознательно предпочли во что бы то ни стало, любою ценою быть; ценою же была радикальная фальсификация природы, всего естественного, любой реальности мира внутреннего и мира внешнего. Они обособились от любых условий, при которых когда-либо мог жить, при которых когда-либо смел жить народ; они из самих себя вывели понятие, обратное понятию естественных условий; они поочередно вывернули наизнанку, превратив в противоречие их естественной ценности и неисцелимо извратив религию, культ, мораль, историю, психологию. С этим же феноменом мы встречаемся вновь: пропорции несказанно возросли, и тем не менее это всего лишь копия,- в отличие от "народа святых" христианская церковь не может заявить ни малейших претензий на оригинальность. Вот почему иудеи и выступают как самый фатальный народ во всемирной истории: их воздействие внесло в человечество такую фальшь, что и сегодня христианин может быть настроен антииудейски, не понимая того, что сам он - конечный вывод иудаизма. В "Генеалогии морали" я впервые психологически представил противоположность двух понятий - аристократической морали и морали ressentiment'а, последняя возникла как Нет, произнесенное первому понятию. Иудейско-христианская мораль и есть целиком и без остатка такое Нет. Чтобы сказать Нет всему, что воплощает в себе движение жизни по восходящей линии - силе, красоте, здоровью, самоутверждению,- инстинкт ressentiment'а должен был, став гением, изобрести иной мир: глядя оттуда, можно было в любом акте жизнеутверждения видеть зло и порочность. Если психолигически задним числом все расчесть, то выйдет, что иудейский народ наделен самой упрям.ой жизненной силой: в немыслимых условиях жизни он добровольно, следуя глубочайшему благоразумию самосохранения, принял сторону всех инстинктов decadence'а - не инстинкты владели им, но он угадал в них силу, с помощью которой можно отстоять себя в борьбе с целым "миром". Иудеи - это соответствие всем decadents *, им пришлось играть эту роль до возникновения полнейшей иллюзии; благодаря non plus ultra ** актерского гения, они встали во главе всех движений decadence'а (вроде христианства Павла), создав из них нечто такое, что было сильнее любой партии жизни с ее Да жизнеутверждения. Для человека-жреца - того вида человека, который вожделеет власти в иудаизме и в христианстве,- decadence лишь средство: этот вид человека кровно заинтересован в том, чтобы человечество болело и чтобы были вывернуты наизнанку понятия "добра" и "зла", "истины" и "лжи" - в смысле опасном для жизни и содержащем клевету на мир.

* Декаденты (фр.).
** Крайняя степень (лат.).

25

История Израиля неоценима как типичная история денатурализации ценностей природы - укажу пять фактов такого процесса. Первоначально, во времена царства, Израиль тоже обретался в правильном, то есть естественном, отношении ко всему. Яхве выражал сознание силы, радости, какую испытывал народ от себя самого, надежды на себя самого: от Яхве ждали побед, на него полагались, не сомневаясь в том, что природа даст все необходимое народу - прежде всего пошлет дождь. Яхве - бог Израиля и, следовательно, бог праведный; вот логика, какой следует всякий народ, на стороне которого сила, а потому и чистая совесть. Обе стороны самоутверждения народа находят выражение в праздничных обрядах: народ благодарит бога за великие судьбы, позволившие ему достичь вершин, он благодарит бога за годичный цикл и преуспеяние скотоводства и земледелия... Такое положение оставалось долгое время идеалом - и после того, как все печальным образом переменилось: в государстве анархия, извне грозит ассириец. Однако народ как высшее выражение своих чаяний сохранил видение царя - хорошего воина и строгого судии: он запечатлелся прежде всего у типичного пророка (то есть критика и сатирика на потребу дня), каким был Исаия... Но надежды не сбывались. Ветхий бог не мог ничего из того, на что был способен в прежние времена. Надо бы расстаться с ним. А что произошло? Изменили понятие бога - денатурализовали и такою ценою сохранили... "Праведный" бог Яхве - уже не в единстве с Израилем, он уже не выражение того, как ощущает себя сам народ; он бог лишь на известных условиях... Понятие бога становится орудием в руках жрецов-агитаторов, которые толкуют теперь удачу как вознаграждение, несчастье-как кару за непослушание богу: вот бесконечно лживая манера интерпретировать будто бы "нравственный миропорядок" - раз и навсегда она выворачивает наизнанку естественные понятия "причины" и "следствия". Кары и вознаграждения изгнали из мира естественную причинность, но тогда появляется нужда в причинности противоестественной', всякая прочая ненатуральность следует по пятам. Теперь бог требует, а не помогает, не подает совета и не служит, по сути дела, лишь наименованием любых проявлений вдохновенного мужества и доверия к самим себе... И мораль перестала быть выражением условий, в которых произрастает и живет народ, мораль перестала быть глубочайшим жизненным инстинктом и сделалась абстрактной - противоположностью жизни... Мораль - принципиальное ухудшение фантазии, "дурной взгляд", коснувшийся вещей мира. Что такое иудейская, что такое христианская мораль? Это Случай, у которого отнята невинность, это Несчастье, замаранное понятием "греха", это благополучие, понятое как опасность и "искушение", это физиологическое недомогание, отравленное гложущей совестью...

26

Понятие бога подменено: понятие морали подменено: иудейские жрецы не остановились на этом. Вся история Израиля стала негодной к употреблению - долой ее!.. Эти жрецы сотворили чудо фальсификации, и добрая часть Библии - документальное свидетельство содеянного ими: глумясь над преданием, издеваясь над исторической реальностью, они перевели прошлое своего собственного народа на язык религии, то есть изготовили из него тупой механизм спасения, состоящий из вины (перед Яхве) и наказания, из благочестия и награды. Мы, наверное, куда болезненнее воспринимали бы этот позорный акт фальсификации истории, если бы церковная ее интерпретация не притупила в течение тысячелетий наши требования благоприличия in historicis *. А философы вторили церкви: ложь относительно "нравственного миропорядка" проходит сквозь все развитие даже новейшей философии. Что означает "нравственный миропорядок"? Что воля божия раз и навсегда предписывает человеку, что ему делать и чего не делать. Что ценность народа и отдельного человека измеряется степенью послушания их богу. Что в судьбах целого народа и отдельного человека во всем царит воля бога, который карает и вознаграждает по мере послушания ему. Реальность на месте этой жалчайшей лжи выглядит так: человек-паразит, жрец, процветающий лишь за счет здоровых жизненных образований, употребляет во зло имя божье; он называет "царством божьим" состояние, при котором он, жрец, определяет ценность всего; "волей божьей" он называет средства, с помощью которых достигается и поддерживается такое состояние; хладнокровно и цинично он о народах, веках, отдельных личностях судит по тому, насколько они способствовали или противились безграничной власти жрецов. Понаблюдайте за ними в деле: в руках иудейских жрецов великая эпоха в истории Израиля стала периодом упадка: пленение, великое несчастье, стало вечным наказанием за ту великую эпоху - время, когда жрец ничего еще не значил. Из могучих, весьма своенравных фигур истории Израиля они, по потребности, выделывали то мелких ханжей, то "безбожников", психологию великих событий они свели к упрощенной, идиотской формуле - "послушание или непослушание богу"... Новый шаг вперед: нужно, чтобы "воля божья", то есть условия сохранения власти жрецов, стала известна,- следовательно, необходимо "откровение". В переводе: потребовалась большая литературная фальшивка, и вот обнаруживается "священное писание" - сопровождается все это иератической помпой, покаянными днями и причитаниями по поводу застарелого "греха", и писание обнародуется. "Воля божья" давно была известна; вся беда в том, что народ отпал от "священного писания"... Уже Моисею была открыта "воля божья"... Что же произошло? Жрец строго и педантично сформулировал раз и навсегда, чем ему хочется владеть, "что такое воля божья"; он не позабыл больших и малых налогов, которые надлежит ему платить, не позабыл и о самых вкусных кусках мяса, потому что жрец завзятый едок бифштексов... Отныне в жизни все устроено так, что без жреца ни шагу, какие бы естественные события ни происходили в жизни - рождение, бракосочетание, болезнь, смерть, не говоря уж о жертвоприношении ("трапезе"),- повсюду появляется святой паразит, отнимающий у события естественность, или, на его языке, освящающий его... Ибо необходимо понять: любой естественный обычай, любая естественная институция (государство, суд, брак, уход за больными, забота о бедных), любое требование, внушенное инстинктом жизни, короче говоря, все, что не лишено внутренней ценности, принципиально обесценивается вследствие жреческого паразитизма (или, иначе, "нравственного миропорядка"), все становится противоположным какой бы то ни было ценности. Все это начинает нуждаться в освящении, необходима наделяющая ценностью сила, которая будет отрицать в явлении природу и лишь вследствие этого создаст ценность... Жрец лишает ценности и святости природу - только такой ценой он и продолжает существовать... Непослушание богу, то есть жрецу, "закону", получает отныне наименование "греха"; средства же вновь "примириться с богом" - это, как и следовало ожидать, те самые, какими еще более основательно обеспечивается покорность жрецу: лишь жрец может "искупить" грехи... Если теперь психологически задним числом все расчесть, то в любом организованном жрецами обществе "грехи" неизбежны - в них подлинная опора власти, жрец живет за счет прегрешений, ему надо, чтобы "грешили"... Верховный тезис: "Бог прощает кающемуся",- то же в переводе: прощает тому, кто покорствует жрецу...

* В делах истории (лат.).

27

Против природы в любом ее проявлении, против любой природной ценности, любой реальности выступали глубочайшие инстинкты господствующего класса, и на такой ложной почве выросло христианство - форма смертельной вражды к реальности, форма поныне не превзойденная. "Священный народ" сохранил лишь жреческие слова, лишь жреческие ценности и с логической последовательностью, способной внушить ужас, размежевался со всем, что еще оставалось на земле от власти,- со всем "несвященным" вроде "мира", "греха",- этот народ породил и конечную формулу своего инстинкта, логичную до полного самоотрицания: он произвел в христианстве отрицание самой последней еще сохранявшейся формы реальности - самого "священного народа", "народа избранников", всей иудейской реальности. Феномен первейший по значению: мелкий бунт, получивший свое название от имени Иисуса Назарянина,- это иудейский инстинкт вдвойне, или, говоря иначе, такой жреческий инстинкт, который уже не выносит жреца как реальность,- этот инстинкт обусловливает изобретение еще более отвлеченной формы существования, еще менее реального видения мира, чем те, что обусловили церковную организацию. Христианство отрицает церковь... Не понимаю, против чего было направлено восстание, зачинщиком которого зерно или нет сочли Иисуса, если не против иудейской церкви - церкви в том самом смысле слова, в каком пользуемся теперь им и мы. То было восстание против "благих и праведных", против "святых Израилевых", против общественной иерархии - не против ее порчи, а против касты, привилегий, порядка, формулы; оно выражало неверие в "высшего человека", оно произносило свое Нет всему жреческому и богословскому. Однако, поставленная под сомнение, пусть на миг, иерархия была теми сваями, на которых еще держался иудейский народ, хотя бы и посреди потопа,- она была последней, с великими трудами завоеванной возможностью выжить, residuum'ом * самостоятельного политического существования народа. Нападки на иерархию - это нападки на глубочайший инстинкт народа, на его упорную волю к жизни - самую цепкую, какая только есть на земле. Святой анархист, призывавший к протесту против господствующего порядка подлый люд, отверженных и "грешников" (чандалу иудаизма),- этот анархист с его речами (если только верить евангелиям), за которые и сегодня упекут в Сибирь, был политическим преступником - постольку, поскольку вообще политические преступления мыслимы в сообществе аполитичном до абсурда. Это и привело его на крест: доказательство - надпись на кресте. Он умер по своей вине,- и нет оснований полагать, как это часто утверждают, будто он умер, чтобы искупить вину других.

* Прибежище (лат.).

28

Совсем иной вопрос - осознавал ли он такую противоположность? Возможно, его лишь ощущали как такую противоположность. И вот только теперь я коснусь проблемы психологии искупителя... Признаюсь, мало что дается мне с таким трудом, как чтение евангелий. Трудности вовсе не те, обнаружению которых обязано одним из незабываемых своих триумфов ученое любопытство немецкого духа. Давно ушло то время, когда и я, подобно любому молодому ученому, неторопливо и рассудительно, как утонченный филолог, наслаждался сочинением несравненного Штрауса. В ту пору мне было двадцать лет, а теперь я посерьезнел для такого занятия. Что мне до противоречий "предания"! Как можно называть "преданием" легенды о святых! Эти рассказы - самая двусмысленная литература, какая только есть: применять к ней научный метод, если нет иных документальных источников,- дело заведомо безнадежное, ученое времяпрепровождение...

29

Мое дело - психологический тип искупителя. Он и мог бы содержаться в евангелиях - вопреки евангелиям, пусть даже в изуродованном и перегруженном посторонними чертами виде; так образ Франциска Ассизского сохранился в легендах вопреки легендам. Итак, не истина того, что он делал, что говорил и как умер, а вопрос: можем ли мы вообще представить себе его тип, содержит ли его "предание"?.. Известные мне опыты вычитывания из евангелий самой настоящей истории "души" доказывают, на мой взгляд, отвратительное психологическое легкомыслие. Господин Ренан, шут in psychologicis *, применил к объяснению типа Иисуса два наиболее неуместных понятия, какие только могли тут быть,- "гений" и "герой" (heros). Если есть что-то неевангельское, так это понятие "героя". Как раз обратное борьбе ощущение, что ты за что-то сражаешься, борешься, сделалось здесь инстинктом; неспособность к сопротивлению становится моралью ("Не противься злому" - глубочайшее слово евангелий, в известном смысле ключ к ним) - блаженство в мире, кротости, неумение враждовать. Что значит "радостная весть"? Обретена 4подлинная жизнь, жизнь вечная,- она не обещана, она здесь, она в вас - жизнь в любви, жизнь без изъятия и исключения, без дистанции. Каждый - сын божий, Иисус ни на что не претендует для себя одного; все сыновья божьи, и все равны... Иисус - герой!.. А какое недоразумение - слово "гений"! Наше понятие "духа", понятие нашей культуры, утрачивает всякий смысл в мире, где живет Иисус. Рассуждая строго, как физиолог, тут совсем другое слово было бы уместнее... Чувство осязания - мы это знаем - бывает болезненно раздражено до такой степени, что прикосновение к любому твердому предмету заставляет содрогнуться. Достаточно перевести такой физиологический habitus ** на язык окончательной логики - то будет инстинктивная ненависть ко всякой реальности, бегство в "непостижимое" и "неосязаемое", неприятие любой формулы, любого понятия пространства и времени, всего, что стоит твердо - государства, учреждений, церкви,- а тогда твое родное пристанище в таком мире, какого уж не коснется никакая реальность, в мире исключительно "внутреннем", в мире "истинном" и "вечном"... "Царствие божие внутрь вас есть"...

* В делах психологии (лат)
** Состояние (лат.).

30

Инстинктивная ненависть к реальности - следствие крайней раздражительности и болезненности, когда уже не хочется, чтобы тебя "трогали", потому что любое прикосновение действует слишком сильно. Инстинктивное неприятие антипатии, вражды, любых разграничений и дистанций - следствие крайней раздражительности и болезненности, когда любое сопротивление, сама необходимость чему-то сопротивляться воспринимается как непереносимое неудовольствие (нечто вредное и отвергаемое инстинктом самосохранения) и когда блаженство (удовольствие) лишь в том, чтобы никому и ничему не противиться, ни злу, ни беде... Любовь - единственный, последний шанс выжить...

Вот на этих двух исходных физиологических реальностях и взросло учение об искуплении. Назову его тонким развитием гедонизма на вполне прогнившей основе. Близкородственным остается эпикуреизм, языческое учение об искуплении - с большой дозой греческой витальности и нервной силы. Эпикур - типичный decadent; я первым рассмотрел в нем такового... Страх перед болью, даже перед бесконечно малой величиной боли - может ли окончиться он чем-то иным, нежели религией любви...

31

Я наперед дал свой ответ на вопрос. Ответ предполагает, что тип искупителя дошел до нас в сильно искаженном виде. Искажение весьма вероятно и само по себе: едва ли такой тип (по многим причинам) мог сохраниться чистым, цельным, свободным от прибавлений. Видимо, оставило свои следы и milieu *, в каком обитала эта чуждая фигура, но еще больше следов истории, судеб первой христианской общины: задним числом тип искупителя наделили чертами, которые объясняются исключительно условиями войны и целями пропаганды. В странный нездоровый мир вводят нас евангелия - мир как в русском романе, где, будто сговорившись, встречаются отбросы общества, неврозы и "наивно-ребяческое" идиотство: в этом мире сам тип при любых обстоятельствах должен был упроститься, особенно первые ученики переводили это бытие неуловимых символов и непостижимостей на язык своей неотесанности, только так они могли что-то понять в нем; для них тип наличествовал только после того, как они вместили его в более известные им формы... Пророк, мессия, грядущий судия, учитель морали, чудотворец, Иоанн Креститель - вот сколько возможностей неверно воспринять сам тип... Не будем наконец недооценивать и proprium ** всякого, в особенности сектантского культа: почитание стирает в возлюбленном существе любые оригинальные, иной раз неприятно чужеродные черты и идиосинкразии; их попросту не замечают. Жаль, что рядом с этим интереснейшим decadent'ом не было своего Достоевского, я хочу сказать - жаль, что рядом не было никого, кто сумел бы воспринять волнующую прелесть такой смеси тонкости, болезненности и ребячливости. И последнее соображение: этот тип, будучи типом декадентским, мог на деле отличаться своебытным многообразием и противоречивостью,-такую возможность нельзя совершенно исключать. Тем не менее все говорит против нее: ведь как раз в таком случае предание, должно быть, необычайно точно и объективно запечатлело бы образ, у нас же есть основания предполагать обратное. Как бы то ни было, пропасть разделяет проповедующего на горах, озерах и лугах - это словно сам Будда (на почве, впрочем, отнюдь не индийской) - и агрессивного фанатика, смертельного врага жрецов и богословов, которого злоречивый Ренан возвеличил как le grand maitre en ironie ***. Сам я не сомневаюсь в том, что немало желчи (и даже esprit ****) перелилось на учителя из христианской пропаганды с ее возбужденностью,- всем ведь хорошо известна та бесцеремонность, с которой сектанты в целях самооправдания перекраивают своих назидателей. Когда для схваток с богословами потребовался драчливый, гневливый, скоро судящий, коварно изобретательный богослов, они сотворили себе "бога" по потребности своей: без колебаний они вложили в его уста самые неевангельские понятия, без которых нельзя было теперь и шагу ступить,- вроде "второго пришествия", "Страшного суда", всякого рода земных ожиданий и обетований...

* Среда (фр.).
** Непременное свойство (лат.).
*** Великий мастер иронии (фр.).
**** Острый ум, остроумие (фр.).

 

 

 

Опыт критики христианства

ПРОКЛЯТИЕ ХРИСТИАНСТВУ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Это книга для совсем немногих. Возможно, ни одного из них еще вовсе нет на свете. Быть может, они - те, что понимают моего Заратустру; так как же смешивать мне себя с теми, кого и сегодня уже слышат уши?.. Мой день - послезавтрашний; некоторые люди рождаются на свет "посмертно". Условия, при которых меня можно понимать,- а тогда уж понимать с неизбежностью,- мне они известны досконально, доподлинно. Необходима в делах духа честность и неподкупность, и необходимо закалиться в них,- иначе не выдержишь суровый накал моей страсти. Нужно свыкнуться с жизнью на вершинах гор,- чтобы глубоко под тобой разносилась жалкая болтовня о политике, об эгоизме народов. Нужно сделаться равнодушным и не задаваться вопросом о том, есть ли польза от истины, не окажется ли она роковой для тебя... Нужно, как то свойственно сильному, отдавать предпочтение вопросам, которые в наши дни никто не осмеливается ставить, необходимо мужество, чтобы вступать в область запретного; необходима предопределенность - к тому, чтобы существовать в лабиринте. И семикратный опыт одиночества. И новые уши для новой музыки. И новые глаза - способные разглядеть наиотдаленнейшее. Новая совесть, чтобы расслышать истины, прежде немотствовавшие. И готовность вести свое дело в монументальном стиле - держать в узде энергию вдохновения... Почитать себя самого; любить себя самого; быть безусловно свободным в отношении себя самого. Вот кто мои читатели, читатели настоящие, читатели согласно предопределению; что проку от остальных?.. Остальные - всего лишь человечество... Нужно превзойти человечество силой, высотой души - превзойти его презрением...

1

Взглянем в лицо самим себе. Мы гиперборейцы - мы хорошо знаем, как далеко в стороне живем. "Ни по земле, ни по воде не найдешь ты пути к гиперборейцам" - это еще Пиндару было известно о нас. По ту сторону Севера, льда, смерти - там живем, там наше счастье... Мы открыли счастье, мы ведаем путь, мы вышли из лабиринта тысячелетий. Кто еще-то его нашел? Уж не "современный" ли человек?.. "Я в безысходности, я - это Все, что пребывает в полнейшей безысходности",- вздыхает современный человек... Такой "современностью" мы переболели - худым миром, трусливыми компромиссами, добродетельной нечистотой современных утверждений и отрицаний, Да и Нет. Терпимость, largeur * сердца - все "понимать", все "прощать" - это для нас сирокко. Лучше жить во льдах, чем среди современных добродетелей и прочих южных ветров!.. Мы были весьма мужественны, не щадили ни себя, ни других - но мы вовсе не знали, куда податься с нашим мужеством. Нами овладела мрачность, нас стали называть фаталистами. Наш фатум - он был полнотою сил, их напряжением, их напором. Мы жаждали молний и подвигов, куда как далеко от нас было счастье немощных - "покорность"... В воздухе запахло грозой, природа,- а это мы сами,- покрылась тьмою - ибо не было у нас пути. Формула нашего счастья: Да, Нет, прямая линия, цель...

* Широта, великодушие (фр.).

2

Что хорошо? - Все, от чего возрастает в человеке чувство силы, воля к власти, могущество. Что дурно? - Все, что идет от слабости. 

Что счастье? - Чувство возрастающей силы, власти, чувство, что преодолено новое препятствие. Не удовлетворяться, нет,- больше силы, больше власти! Не мир - война; не добродетель, а доблесть (добродетель в стиле Ренессанса, virtu - без примеси моралина).

Пусть гибнут слабые и уродливые - первая заповедь нашего человеколюбия. Надо еще помогать им гибнуть.

Что вреднее любого порока? - Сострадать слабым и калекам - христианство...

3

Проблема, что я ставлю, не в том, кто сменит человека в ряду живых существ (человек-конец), а в том, какой тип человека надлежит взращивать, какой наиболее высокоценен, более других достоин жизни, какому принадлежит будущее.

акой высокоценный тип в прошлом нередко существовал на земле - но как счастливый, исключительный случай и никогда - согласно воле. Напротив, его более всего боялись, он, скорее, внушал ужас, и страх заставлял желать, взращивать и выводить обратное ему - домашнее, стадное животное, больное человеческое животное - христианина...

4

Человечество не развивается в направлении лучшего, высшего, более сильного - в том смысле, как думают сегодня. "Прогресс" - это просто современная, то есть ложная, идея. Европеец наших дней по своей ценности несравненно ниже европейца Ренессанса; поступательное развитие отнюдь не влечет за собой непременно возрастания, возвышения, умножения сил. В ином отношении отдельные удачные феномены беспрестанно появляются - в разных частях света и на почве самых различных культур; в них действительно воплощен высший тип человека - своего рода сверхчеловек в пропорции к человечеству в целом. Такие счастливые случаи были возможны и, вероятно, будут возможны всегда. Даже целые поколения, племена, народы могут быть при известных обстоятельствах таким точным попаданием.

5

Нечего приукрашивать христианство оно вело борьбу не на жизнь, а на смерть с высшим типом человека, оно предало анафеме все основные его инстинкты и извлекло из них зло лукавого в чистом виде: сильный человек - типичный отверженец, "порочный" человек. Христианство принимало сторону всего слабого, низкого, уродливого; свои идеал оно составило по противоположности инстинктам сохранения жизни, жизни в силе; христианство погубило разум даже самых сильных духом натур, научив чувствовать заблуждение, искушение, греховность в самых высших ценностях духовного. Самый прискорбный случай - Паскаль, испорченный верой в то, что разум его испорчен первородным грехом, тогда как испорчен он был лишь христианством!..

6

Предо мною ужасное, тягостное зрелище: я откинул занавес, скрывавший человеческую порчу. Слово это, когда произношу его я, не заподозрят хотя бы в одном - в том, что оно содержит моральное обвинение человечества. Еще раз подчеркну: в моих словах нет моралина, до такой степени нет, что порчу сильнее всего чувствую я там, где до сих пор сознательнее всего чают "добродетельного" и "богоугодного". Порча - вы уже догадываетесь - это для меня decadence. Мое утверждение состоит в том, что ценности, в какие современное человечество вкладывает максимум желательного для себя,- это ценности decadence'а.

Животное, целый животный вид, отдельная особь в моих глазах испорчены, если утратили свои инстинкты, если вредное для себя предпочитают полезному. История "высших чувств", "идеалов человечества",- возможно, мне придется рассказать ее,- вероятно, почти все объяснила бы в том, почему человек так испорчен. Жизнь для меня - тождественна инстинкту роста, власти, накопления сил, упрямого существования; если отсутствует воля к власти, существо деградирует. Утверждаю, что воля к власти отсутствует во всех высших ценностях человечества, - узурпировав самые святые имена, господствуют ценности гибельной деградации, ценности нигилистические.

7

Христианство называют религией сострадания... Сострадание противоположно аффектам тонуса, повышающим энергию жизненного чувства, - оно воздействует угнетающе. Сострадая, слабеешь. Сострадание во много крат увеличивает потери в силе, страдания и без того дорого обходятся. Сострадание разносит заразу страдания - при известных обстоятельствах состраданием может достигаться такая совокупная потеря жизни, жизненной энергии, что она становится абсурдно диспропорциональной кванту причины (пример: смерть назарянина). Вот одно соображение, а есть и другое, более важное. Если предположить, что сострадание измеряется ценностью вызываемых им реакций, то жизнеопасный характер его выступает с еще большей ясностью. В целом сострадание парализует закон развития - закон селекции. Оно поддерживает жизнь в том, что созрело для гибели, оно борется с жизнью в пользу обездоленных и осужденных ею, а множество всевозможных уродств, в каких длит оно жизнь, придает мрачную двусмысленность самой жизни. Люди отважились назвать сострадание добродетелью (для любой благородной морали сострадание - слабость), однако пошли и дальше, превратив сострадание в главную добродетель, в почву и источник всех иных, - правда, нельзя забывать, что так это выглядит с позиции нигилистической философии, начертавшей на своем щите отрицание жизни. Шопенгауэр был по-своему прав: сострадание отрицает жизнь, делает ее достойной отрицания, сострадание - это практический нигилизм. Скажу еще раз: этот депрессивный, заразный инстинкт парализует инстинкты, направленные на сохранение жизни, на повышение ее ценности,- он бережет и множит всяческое убожество, а потому выступает как главное орудие, ускоряющее decadence. Сострадание - это проповедь Ничто!.. Но только не говорят - "Ничто", а вместо этого говорят - "мир иной", "бог", "подлинная жизнь", или нирвана, искупление, блаженство... Эта невинная риторика из сферы религиозно-моральной идиосинкразии выглядит далеко не столь невинной, когда начинаешь понимать, какая тенденция маскируется возвышенными словами - враждебность жизни. Шопенгауэр был врагом жизни, а потому сострадание сделалось для него добродетелью... Аристотель, как известно, видел в сострадании болезненное, опасное состояние, когда время от времени полезно прибегать к слабительному: трагедию он понимал как такое слабительное. Ради инстинкта жизни следовало бы на деле искать средство нанести удар по такому опасному, болезнетворному скоплению сострадания, как в случае Шопенгауэра (и, к сожалению, всего нашего литературно-художественного decadence'а от Санкт-Петербурга до Парижа, от Толстого до Вагнера),-нанести удар, чтоб оно лопнуло... Нет ничего менее здорового во всей нашей нездоровой современности, чем христианское сострадание. Тут-то послужить врачом, неуступчивым, со скальпелем в руках,- наша обязанность, наш способ любить людей, благодаря этому мы, гиперборейцы, становимся философами!..

8

Необходимо сказать, кого мы считаем своей противоположностью, - богословов и всех, в ком течет богословская кровь,- всю нашу философию... Надо вблизи увидеть эту фатальность, а лучше пережить ее самому и разве что не погибнуть от нее, чтобы уж вовсе не понимать тут шуток (вольнодумство господ естествоиспытателей и физиологов в моих глазах только шутка, им в этих материях недостает страсти, им недостает страдания). Зараза распространилась дальше, чем думают: богословский инстинкт "высокомерия" я обнаруживал везде, где люди в наши дни ощущают себя "идеалистами" и в силу высшего своего происхождения присваивают себе право глядеть на действительность неприязненно и свысока. Идеалист что жрец, все высокие понятия у него на руках (да и не только на руках!), он с благожелательным презрением кроет ими и "рассудок", и "чувства", и "почести", и "благополучие", и "науку": все это ниже его, все это вред и соблазн, над которыми в неприступном для-себя-бытии парит "дух"... Как если бы смирение, целомудренность, бедность, одним словом, святость не причинили жизни вреда куда большего, чем самые ужасные извращения и пороки... Чистый дух - чистая ложь... Пока признается существом высшего порядка жрец, этот клеветник, отрицатель и отравитель жизни по долгу службы, не будет ответа на вопрос: что есть истина? Если истину защищает адвокат отрицания и небытия, она уже вывернута наизнанку...

9

Объявляю войну инстинкту теолога: след его обнаруживаю повсюду. У кого в жилах течет богословская кровь, тот ни на что не способен смотреть прямо и честно. На такой почве развивается пафос, именуемый верой: раз и навсегда зажмурил глаза, не видишь себя и уже не смущаешься своей неизлечимой лживостью. Из дефектов зрения выводят мораль, добродетель, святость; чистую совесть ставят в зависимость от ложного видения, требуют, чтобы никакой иной способ видения не признавался,- свой же собственный назвали "искуплением", "вечностью", "богом" и объявили священным. Но я везде докапывался до богословского инстинкта - до этой самой распространенной, по-настоящему "подпольной" формы лживости, какая только есть на свете. Если для богослова что-то истинно, значит, это ложь - вот вам, пожалуйста, критерий истины. Самый глубокий инстинкт самосохранения воспрещает богослову чтить или хотя бы учитывать реальность - и в самом малом. Куда только простирается его влияние, всюду извращены ценностные суждения, а понятия "истинного" и "ложного" непременно вывернуты наизнанку: самое вредное для жизни называется "истинным", то же, что приподнимает, возвышает, утверждает, оправдывает жизнь, что ведет к ее торжеству, считается "ложным"... Если, случается, богословы протягивают руку к власти, воздействуя на "совесть" государей (или народов), мы можем не сомневаться в том, что, собственно, происходит: рвется к власти воля к концу, нигилизм воли...

10

Немцы сразу поймут меня, если я скажу: философия испорчена богословской кровью. Протестантский пастор - прадед немецкой философии, сам протестантизм - ее peccatum originale *. Вот определение протестантизма - это односторонний паралич христианства - и разума... Достаточно сказать - "Тюбингенский институт", чтобы понять, что такое немецкая философия по своей сути - коварная, скрытная теология... Никто в Германии не лжет лучше швабов - те лгут с невинностью... Откуда это ликование, охватившее ученый мир Германии (на три четверти состоящий из пасторских и учительских сынков), когда выступил Кант? Откуда эта убежденность немцев, еще и теперь находящая отклик, будто с Канта начался поворот к лучшему? Богословский инстинкт немецкого ученого угадал, что отныне вновь возможно... Вновь открылась потайная тропа, ведущая к прежнему идеалу, вновь объявились понятие "истинного мира", понятие морали как самой сути мира (два самых злокачественных заблуждения, какие только есть!): благодаря лукаво-хитроумному скептицизму они если и не доказуемы, то уже и не опровержимы... Разум, права разума так далеко не простираются... Реальность обратили в "кажимость"; от начала до конца ложный мир сущего провозгласили реальностью... Успех Канта - успех богослова, и только: подобно Лютеру, подобно Лейбницу, Кант стал новым тормозом на пути немецкой порядочности с ее и без того не слишком твердой поступью...

* Первородный грех (лат.).

11

Еще слово против Канта-моралиста. Добродетель - это либо наша выдумка, глубоко личная наша потребность и орудие самозащиты, либо большая опасность. Все, что не обусловливается нашей жизнью, вредит ей: вредна добродетель, основанная на почитании понятия "добродетель", как того хотел Кант. "Добродетель", "долг", "благое в себе", благое безличное и общезначимое - все химеры, в которых находит выражение деградация, крайняя степень жизненной дистрофии, кенигсбергский китаизм. Глубочайшие законы сохранения и роста настоятельно требуют обратного - чтобы каждый сочинял себе добродетель, выдумывал свой категорический императив. Когда народ смешивает свой долг с долгом вообще, он погибает. Ничто не поражает так глубоко, ничто так не разрушает, как "безличный долг", как жертва молоху абстракции... И почему только категорический императив Канта не воспринимали как жизнеопасный!.. Только богословский инстинкт и взял его под защиту!.. Когда к действию побуждает инстинкт жизни, удовольствие служит доказательством того, что действие было правильным, а для нигилиста с христианской догмой в потрохах удовольствие служило аргументом против... Ничто так быстро не разрушает, как работа, мысль, чувство без внутренней необходимости, без глубокого личного выбора, без удовольствия, как автоматическое исполнение "долга"! Прямой рецепт decadence'а, даже идиотизма... Кант сделался идиотом... И это современник Гёте! Роковой паук считался - нет, все еще считается первым немецким философом!.. Умолчу о том, что думаю о немцах... Не Кант ли видел во французской революции переход от неорганической формы государства к органической? Не он ли задавался таким вопросом: бывают ли события, объяснимые лишь моральными задатками человечества, так что тем самым было бы доказано "тяготение человечества к благу"? Ответ Канта: такое событие - революция. Ошибочный инстинкт во всем, противоестественность инстинктов, немецкий decadence в философском обличье - вот вам Кант!..

12

Вычту двух-трех скептиков - в истории философии это приличный тип: остальные не знакомы и с самыми элементарными требованиями интеллектуальной благопристойности. Они как самки - все эти великие мечтатели и диковинные звери: у всех "прекрасные чувства" сходят за аргументы, вздымающаяся грудь - за меха, раздуваемые божеством, убеждение - за критерий истины. Напоследок Кант попытался - по-немецки невинно - придать наукообразный вид этой форме порчи, этому отсутствию интеллектуальной совести, он изобрел понятие "практического разума" - особого разума, когда уже не надо беспокоиться о разумности, коль скоро заявляет свои права мораль, коль скоро громогласно раздается требование: "Ты обязан!.." Если мы примем во внимание, что почти у всех народов философ наследует и развивает тип жреца, то нас уже не уди- вит эта привычка чеканить фальшивую монету, обманывая самого себя. Коль скоро на тебя возложены священные обязанности - как-то: совершенствовать, спасать, искуплять людей, коль скоро ты носишь божество в своей груди и выступаешь рупором потусторонних императивов, то ты со своей миссией недосягаем для чисто рассудочных оценок, тебя освящает обязанность, ты сам тип высшего порядка!.. Что жрецу знание! Он слишком высок для наук!. А ведь до сей поры царил жрец!.. Он определял, что "истинно", что "неистинно"!..

13

Не станем недооценивать следующего: мы сами, мы, вольные умы,- мы воплощенное объявление войны всем прежним понятиям "истинного" и "ложного"; в нас самих - "переоценка всех ценностей". Самого ценного приходится ждать дольше всего, а здесь у нас самые ценные выводы - методы. Все методы, все предпосылки нашей сегодняшней научной мысли тысячелетиями вызывали глубочайшее презрение: ученый не допускался в общество "приличных" людей - считался "врагом бога", презирающим истину, считался "одержимым". Человек, занятый наукой,- чандала... Весь пафос человечества, все понятия о том, чем должна быть истина, чем должно быть служение науке,- все было против нас; произнося "ты обязан!..", всегда обращали эти слова против нас.. Наши объекты, наши приемы, наш нешумный, недоверчивый подход к вещам... Все казалось совершенно недостойным, презренным... В конце концов, чтобы не быть несправедливым, хочется спросить, не эстетический ли вкус столь долгое время ослеплял человечество; вкус требовал, чтобы истина была картинной; от человека познания вкус равным образом требовал, чтобы он энергично воздействовал на наши органы чувств. Скромность шла вразрез со вкусом.. Ах, как хорошо они это почуяли, индюки господни...

14

Мы переучили все. Во всем стали скромнее. Мы уже не выводим человека из "духа", из "божества", мы опять поместили его среди животных. Он для нас самое могучее животное - потому что самое хитрое; его духовность - следствие. С другой стороны, мы решительно противимся тщеславию, которое и тут готово громко заявить о себе, словно человек - это великая задняя мысль всей животной эволюции. Никакой он не венец творения - любое существо стоит на той самой ступени совершенства, что и он... И того много: в сравнении с другими человек получился хуже,- самое больное и уродливое среди животных, он опасно отклонился от своих инстинктов жизни... Но, впрочем, он и наиболее интересен!.. Что касается животных, то сначала Декарт (весьма достойная дерзость!) осмелился помыслить животное как machina *; вся наша физиология стремится доказать этот тезис. И мы вполне логично не ставим человека в сторонку (как еще Декарт),-все, что вообще понятно до сих пор в человеке, не заходит дальше понимания "машинообразного" в нем. Прежде человека наделяли "свободой воли" - даром высших сфер; теперь мы отняли у него и волю - в смысле особой способности. Слово "воля" служит теперь для обозначения результирующей - чего-то вроде неизбежной индивидуальной реакции на множество отчасти противоречащих друг другу, отчасти гармонирующих друг с другом раздражений. "Воля" теперь не "созидает", не "движет"... Раньше в сознании, в "духе" человека видели доказательство высшего, божественного происхождения человека; чтобы усовершенствовать его, ему, словно черепахе, советовали вобрать в себя все чувства, прервать общение с земным миром и сбросить смертные покровы: тогда, мол, и останется самое главное - "чистый дух". И здесь мы тоже нашли кое-что получше: в осознании, в "духе" для нас симптом относительного несовершенства организма, пробы и ошибки, попытки достичь чего-то вслепую и на ощупь и прежде всего труды, поглощающие слишком много нервной энергии,- мы отрицаем то, что совершенство возможно, пока нечто осознается. "Чистый дух" - чистая глупость: если вычесть нервную систему, чувства, наконец, "смертную оболочку", мы просчитаемся - просчитаемся, да и только!..

* Машина, механизм (лат.).

15

Ни мораль, ни религия христианства ни в одной точке не соприкасаются с действительностью. Сплошь воображаемые причины: "бог", "душа", "Я", "дух", "свобода воли" - а то и "несвобода". Сплошь воображаемые следствия: "грех", "искупление", "благодать", "кара", "прощение грехов". Общение между воображаемыми существами - "богом". "духами", "душами". Воображаемое естествознание - антропоцентрическое, с полным отсутствием понятия о естественных причинах. Воображаемая психология - сплошное непонимание самого себя, недоразумения, истолкование приятного или неприятного самочувствия, например, состояний симпатического нерва, на языке знаков религиозно-моральной идиосинкразии - "раскаяние", "угрызения совести", "дьявольское искушение", "близость бога". Воображаемая телеология: "царство божие", "Страшный суд", "вечная жизнь"... Этот законченный мир фикций отличается в худшую сторону от мира сновидений: сновидение отражает действительность, а фикция ее фальсифицирует - обесценивает, отрицает. Когда придумали понятие "природы" - противостоящей богу, "природное", "естественное" стало означать падшее и порочное,- весь воображаемый мир христианства коренится в ненависти к природе (действительности), он выражает глубочайшую неудовлетворенность реальным... И этим все объясняется. У кого есть причины облыжно самоустраняться из действительности? У того, кто от нее страдает. Но страдает от действительности - действительность несчастная, потерпевшая крах... Преобладание чувств неудовольствия над чувствами удовольствия - причина воображаемой морали и религии; однако такое преобладание - формула decadence'а...

16

К тому же выводу принуждает нас критика христианского понятия бога... Пока народ верует в себя, у него - свой бог. В своем боге народ чтит условия, благодаря которым он на высоте, в нем он чтит свои доблести,- удовольствие от себя самого, чувство силы он переносит на существо, которое можно благодарить за это. Щедрость богача: гордому народу бог нужен, чтобы приносить ему жертвы... В таких условиях религия - форма благодарения. Народ благодарен самому себе: ему нужен бог, чтобы благодарить... Ему надо, чтобы бог мог и быть полезным, и приносить вред, ему нужен бог-враг, бог-друг, которым можно восхищаться во всем - в добром и в дурном. Пока все так, вне пределов желаемого остается исключительно благой бог, пока все так, противоестественно кастрировать бога. Злой бог нужен не менее доброго - ведь и своим собственным сущест- вованием ты обязан отнюдь не терпимости и филантропии... Какой прок от бога, которому неведомы гнев, зависть, хитрость, насмешка, мстительность и насилие? Который не ведал бы даже восхитительных ardeurs * победы и изничтожения? Такого бога народ не понял бы: для какой он надобности?.. Однако правда: когда народ гибнет, когда он чувствует, что его вера в будущее иссякает, надежда обрести свободу окончательно гаснет, когда покорность представляется ему полезным делом, а добродетель побежденного - первым условием сохранения жизни, тогда обязан перемениться и бог. Бог стал тихоней, себе на уме, стеснительным, пугливым, он отныне проповедует "мир души", не велит никого ненавидеть, советует бережно обращаться со всеми и "любить" все одно что друга, что врага. Такой бог беспрерывно резонерствует, забивается в пещеры личной добродетели, он становится богом каждого, становится частным лицом, становится космополитом... Когда-то он представлял собою народ, силу народа, все агрессивное, все жаждущее власти в душе народа... А теперь он просто добрый боженька... На деле нет для богов иной альтернативы - либо ты воплощаешь волю к власти и остаешься божеством племени, народа, либо ты воплощаешь бессилие к власти, а тогда ты непременно хорош, благ...

* Горение, пыл (фр.).

17

В какой бы форме ни деградировала воля к власти, всякий раз совершается и физиологический регресс, decadence... Божество decadence'а, у которого кастрированы мужеские доблести и влечения,- это божество непременно станет теперь богом физиологически деградировавших, слабых людей. Они-то не называют себя слабыми, а называют "добрыми", "благими"... Понятно и не требует подсказок, когда, в какой момент истории впервые появляется возможность дуалистической фикции - доброго и злого бога. Один и тот же инстинкт заставляет побежденных низводить своего бога до "благого в себе" и отнимать у бога победителей все его добрые качества. Мстят господам - обращают их бога в черта... И добрый боженька, и дьявол - оба исчадия decadence'а... Можно ли в наши дни идти на такие уступки простоте христианских богословов и вместе с ними постановлять, что поступательное развитие понятия бога, ведущее от "бога Израилева", от племенного бога, к богу христианскому,- это прогресс?!.. Но ведь сам Ренан так поступает. Как будто у Ренана есть право быть простачком! Обратное слишком ясно. Предпосылки жизни по восходящей линии - все крепкое, смелое, гордое, властное - изымаются из понятия бога, шаг за шагом он превращается в символ костыля для усталых людей, спасительного якоря для тонущих, становится богом нищих, богом грешников, богом болезненных par excellence*: "спаситель", да "искупитель" - таковы его последние предикаты... О чем говорит такое превращение? О чем - такая редукция божественного?.. Верно: "царство божие" от этого выросло. Раньше у бога был только свой народ - "избранный". Тем временем бог, как и сам народ, отправился на чужбину, пустился в странствия, нигде ему не сиделось. Пока он не прижился повсюду, великий космополит,- пока на его стороне не оказалось "большое число" и пол-Земли. И все же бог "большого числа", этот демократ среди богов, не сделался гордым богом языков,- он как был евреем, так им и остался, богом закоулков, богом темных углов, мрачных лачуг - богом всех нездоровых жилых помещений на целом свете!.. По-прежнему его мировой империей остается подземное царство, подполье - souterrain, лазарет, гетто... А сам он - какой бледный, какой немощный, какой декадентский!.. Даже бескровные из бескровных в силах завладеть им - господа метафизики, альбиносы мира понятий. Они плетут и плетут вокруг него свои сети, плетут до тех пор, пока, зачарованный их движениями, он сам не превращается в паука, в "метафизикуса"... А тогда он начинает тянуть мир из себя - sub specie Spinozae**,- преображаясь во все более тонкое и блеклое, делаясь "идеалом", делаясь "чистым духом", "абсолютом", вещью в себе... Так деградирует бог - становится "вещью в себе"...

* По преимуществу (фр.).
** Под знаком Спинозы (лат.).

18

Христианское понятие бога - он бог больных, бог-паук, бог-дух - одно из самых порченых, до каких только доживали на Земле; вероятно, оно само служит показателем самого низкого уровня, до какого постепенно деградирует тип бога. Выродившись, бог стал противоречием - возражением жизни вместо ее преображения, вместо вечного Да, сказанного ей! В боге - и провозглашена вражда жизни, природе, воле к жизни! Бог - формула клеветы на "посюсторонность", формула лжи о "потусторонности"! В боге Ничто обожествлено, воля к Ничто - освящена!..

19

Могучие расы Северной Европы не отвергли бога, и это не делает чести их религиозным дарованиям, чтобы не говорить о вкусе. Им бы вовремя совладать с таким болезненным и дряхлым порождением decadence'а! Но зато на них и лежит проклятие, раз они не совладали с ним: их инстинкты впитали болезнь, старость, противоречие,- и с тех пор они уже не творили себе богов! Прошло почти две тысячи лет, и не родилось ни одного бога! И все еще продолжает жить и существовать, словно бы по праву, словно бы ultimum и maximum * богопорождающей силы (creator spiritus ** в человеке), жалкий божок христианского монотоно-теизма! Эта упадочная помесь нуля, абстракции и возражения, освящающая инстинкты decadence'а в душах, любые проявления трусости и утомления в них!..

* Крайняя и высшая степень (лат.).
** Дух-творец (лат.).

20

Осудив христианство, я не хотел бы совершить несправедливость в отношении родственной религии, превосходящей его числом приверженцев,- это буддизм ". Обе нигилистические религии, обе религии decadence'а и близки, и самым замечательным образом разделены. Критик христианства глубоко благодарен индийским ученым за то, что может теперь сравнивать... Буддизм во сто крат реалистичнее христианства; у него в крови наследие объективной и хладнокровной постановки проблем, он возник в итоге продолжавшегося сотни лет философского движения; когда буддизм появился на свет, с понятием "бог" уже успели покончить. Буддизм - это единственная во всей истории настоящая позитивистская религия - даже и в своей теории познания (строгом феноменализме); буддизм провозглашает уже не "борьбу с грехом", а "борьбу со страданием", тем самым всецело признавая права действительности. Буддизм глубоко отличается от христианства уже тем, что самообман моральных понятий для него пройденный этап; на моем языке он - по ту сторону добра и зла... Вот два психологических факта, на которых основывается и на которых останавливает взгляд буддизм: это, во-первых, чрезмерная чувствительность, выражающаяся в утонченной способности страдать, а затем - чрезмерная духовность, следствие слишком долгого пребывания среди понятий, логических процедур, от чего понес ущерб личный инстинкт и выиграло все безличное (то и другое состояние по собственному опыту известно, как и мне, хотя бы некоторым из моих читателей, а именно "объективным"). Как следствие таких физиологических предпосылок, установилась депрессия - против нее Будда и принимает свои гигиенические меры. Его средство - жить на природе, странствовать; быть умеренным и ограничивать себя в пище; соблюдать осторожность в отношении любых spirituosa, а также любых аффектов, вызывающих разлитие желчи и горячащих кровь; не заботиться ни о чем - ни о себе, ни о других. Он требует, чтобы представления приносили покой или радовали дух, и изобретает способы, как отвратить от себя все иное. Для Будды благо и доброта - то, что укрепляет здоровье. И молитва, и аскетические упражнения исключены,- вообще никакого категорического императива, никакого принуждения, даже и в монастырской общине (всегда можно выйти из нее). Все подобное лишь усиливало бы чрезмерную возбудимость. По той же причине он не требует бороться с инакомыслящими; ни против чего так не восстает его учение, как против мстительности, антипатии, ressentiment'а * ("не враждою будет положен конец вражде" - трогательный рефрен всего буддизма...). И справедливо: именно эти аффекты и нездоровы в смысле главной диэтетической цели. С утомленностью духа, которая налицо и которая сказывается в преувеличенной "объективности" (то есть в ослаблении индивидуальной заинтересованности, в утрате центра тяжести, "эгоизма"), он борется, последовательно относя к личности даже и самые духовные интересы. Учение Будды вменяет эгоизм в обязанность: вся духовная диэта определяется и регулируется одним - как отрешиться от страдания (вспоминается афинянин, равным образом объявивший войну чистой "научности",- Сократ: он возвел личный эгоизм в ранг морали даже в самом царстве проблем).

* Досада, рассерженность, мстительность (фр.)

21

Предпосылками буддизма служат очень мягкий климат, кротость и вольность нравов, немилитаризм, а еще то, что очаг движения - высшие и даже ученые сословия. Стремятся к высшей цели - радости духа, невозмутимости, отсутствию желаний - и цели своей достигают. Буддизм - не та религия, в которой лишь чают совершенства; совершенство - это норма. В христианстве на первый план выходят инстинкты угнетенных и порабощенных: в нем ищут спасения низшие сословия. Здесь занимаются как средством от скуки казуистикой греха, самокритикой, инквизицией совести; здесь постоянно поддерживают (молитвой) аффект в отношении всемогущего, прозванного "богом",- наивысшее считается недоступным, принимается как дар, как "благодать". Нет и ничего публичного: закуток, темное помещение - вот это по-христиански. Здесь презирают тело, отвергают гигиену чувственности; церковь противится даже чистоте тела (первое христианское мероприятие после изгнания мавров состояло в том, чтобы закрыть общественные бани, которых в одной Кордове насчитывалось двести семьдесят). Известная жестокость к себе и к другим - это тоже христианское; тоже ненависть к инакомыслящим, воля к преследованию. Мрачные и возбуждающие душу представления выдвигаются вперед; состояния, к каким стремятся и какие награждают возвышенными именами,- состояния эпилептоидные; диэту выбирают такую, чтобы способствовать болезнетворным видениям и перенапрягать нервы. Христианское - это смертельная вражда к господам земли, к "благородным",- одновременно же и скрытое, тайное состязание с ними (оставляют им "тело", а берут только "душу"...). Христианское - это и ненависть к духу: к гордости, мужеству, свободе, libertinage * духа: ненависть к чувствам, к чувственным радостям, к радостям вообще - тоже христианское...

* Вольность, вольнодумство (фр.).

22

Когда христианство оставило свою первоначальную почву - низшие сословия, нижний мир античности, когда оно пустилось завоевывать власть среди варварских народов, то здесь исходной предпосылкой для него выступали уже не усталые, но внутренне одичавшие, рвавшие друг друга на части люди - сильные, но плохо уродившиеся. Недовольство самими собой, страдание, причиняемое себе самим, выражались здесь не так, как у буддистов,- не в чрезмерной восприимчивости и болезненности, а совсем напротив, в огромном желании причинять боль и изживать внутреннее напряжение во враждебных действиях и представлениях. Христианство нуждалось в варварских понятиях и ценностях, чтобы одержать верх над варварами,- таковы принесение в жертву первенца, причащение кровью, презрение к духу и культуре, пытки во всевозможных формах, чувственных и иных, помпезность культа. Буддизм - эта религия рассчитана на людей поздних, предназначена для рас добрых, кротких, слишком духовных,- в них так легко вызвать ощущение боли (Европа далеко еще не созрела для боли), буддизм возвращает этим расам мир и радость, размеренность духовной диэты, известную телесную закалку. А христианству хочется овладеть хищными зверями, и вот его средство - надо заставить их болеть, надо их ослабить - христианский рецепт упрощения, "цивилизации". Буддизм - религия утомленного финала цивилизации, а христианство вообще не обнаруживает перед собой цивилизации,- оно при известных обстоятельствах лишь закладывает ее основы.

23

Итак, еще раз: буддизм во сто крат холоднее, правдивее, объективнее. Ему уже не нужно, перетолковывая грех, делать страдания, боль приемлемыми для себя,- он просто говорит, что думает: "Я страдаю". Напротив, варвару вовсе не приличествует страдать; он сначала нуждается в истолковании, чтобы признаться в том. что страдает (инстинкт скорее побуждает его таить страдания, сносить их молча). Слово "дьявол" было благодеянием - дьявол слишком сильный и грозный противник, не стыдно переносить страдания, причиняемые таким врагом. На дне христианства сохраняются известные тонкости восточного происхождения. Прежде всего христианству ведомо: сама по себе истинность чего-либо совершенно безразлична, но в высшей степени важно, во что веруют как в истину. Истина и вера в истину - два крайне далеких, почти противоположных мира интересов, к ним ведут совсем разные пути. Ведать такое - значит на Востоке почти уже стать мудрецом: так разумеют дело брахманы, так разумеет его Платон, да и всякий последователь эзотерической мудрости. Вот, например, если счастье - в безгрешной жизни, то для искупления грехов важно не то, чтобы человек был грешен, а то, чтобы он чувствовал себя грешным. Итак, если вообще нужна вера, то необходимо вызвать недоверие к разуму, познанию, исследованию: путь к истине оказывается тогда под запретом... Крепкая надежда куда лучше стимулирует жизнь, чем любое ставшее реальностью счастье. Поэтому надо поддерживать в страдающих надежду - такую, с которой ничего не может поделать сама действительность, такую, которая не кончится тем, что сбудется,- потому что это надежда на "мир иной" (как раз по той самой причине, что надежда водит за нос несчастного человека, греки считали ее бедою из бед, самым коварным бедствием,- когда опрокидывалась бочка всех несчастий, надежда все-таки оставалась в ней...). Чтобы можно было любить, бог обязан стать личностью; чтобы могли соучаствовать и самые низкие инстинкты, бог обязан быть молодым. Страсти женской можно предъявить прекрасного святого, страсти мужской - деву Марию. Все это при условии, что христианство вознамерилось воцариться там, где культы Адониса или Афродиты предопределили понятие культа. Требование целомудрия усиливает неистовство и проникновенность религиозного инстинкта - культ становится теплее, душевнее, мечтательнее... Любовь - состояние, в котором человек обычно видит вещи не такими, каковы они. Сила иллюзии - достигает своих высот - все приукрашивает, преображает. Любя, переносишь больше, терпишь все. Итак, надо было придумать религию, в которой можно любить: тем самым уже возвышаешься над всем скверным, что есть в жизни,- просто больше не замечаешь ничего такого... Вот что можно пока сказать о трех христианских добродетелях - вере, надежде, любви; назову их тремя христианскими благоразумностями... Буддизм же для этого слишком позитивистичен - он уже опоздал умнеть таким путем...

24

Лишь коснусь сейчас проблемы происхождения христианства. Вот первый тезис к ее решению: христианство понятно лишь на той почве, на какой оно произросло,- это не движение против иудейского инстинкта, а закономерное его развитие, новое звено в его внушающей ужас логической цепочке. По формуле искупителя: "Спасение от Иудеев"... Второй тезис гласит: мы еще в состоянии разглядеть психологический тип галилеянина, но лишь в полнейшем своем вырождении этот тип, одновременно изуродованный и перегруженный посторонними чертами, мог послужить тем, чем послужил,- типом искупителя человечества... Иудеи - самый примечательный народ во всемирной истории: оказавшись перед необходимостью решать вопрос - "быть или не быть", они вполне сознательно предпочли во что бы то ни стало, любою ценою быть; ценою же была радикальная фальсификация природы, всего естественного, любой реальности мира внутреннего и мира внешнего. Они обособились от любых условий, при которых когда-либо мог жить, при которых когда-либо смел жить народ; они из самих себя вывели понятие, обратное понятию естественных условий; они поочередно вывернули наизнанку, превратив в противоречие их естественной ценности и неисцелимо извратив религию, культ, мораль, историю, психологию. С этим же феноменом мы встречаемся вновь: пропорции несказанно возросли, и тем не менее это всего лишь копия,- в отличие от "народа святых" христианская церковь не может заявить ни малейших претензий на оригинальность. Вот почему иудеи и выступают как самый фатальный народ во всемирной истории: их воздействие внесло в человечество такую фальшь, что и сегодня христианин может быть настроен антииудейски, не понимая того, что сам он - конечный вывод иудаизма. В "Генеалогии морали" я впервые психологически представил противоположность двух понятий - аристократической морали и морали ressentiment'а, последняя возникла как Нет, произнесенное первому понятию. Иудейско-христианская мораль и есть целиком и без остатка такое Нет. Чтобы сказать Нет всему, что воплощает в себе движение жизни по восходящей линии - силе, красоте, здоровью, самоутверждению,- инстинкт ressentiment'а должен был, став гением, изобрести иной мир: глядя оттуда, можно было в любом акте жизнеутверждения видеть зло и порочность. Если психолигически задним числом все расчесть, то выйдет, что иудейский народ наделен самой упрям.ой жизненной силой: в немыслимых условиях жизни он добровольно, следуя глубочайшему благоразумию самосохранения, принял сторону всех инстинктов decadence'а - не инстинкты владели им, но он угадал в них силу, с помощью которой можно отстоять себя в борьбе с целым "миром". Иудеи - это соответствие всем decadents *, им пришлось играть эту роль до возникновения полнейшей иллюзии; благодаря non plus ultra ** актерского гения, они встали во главе всех движений decadence'а (вроде христианства Павла), создав из них нечто такое, что было сильнее любой партии жизни с ее Да жизнеутверждения. Для человека-жреца - того вида человека, который вожделеет власти в иудаизме и в христианстве,- decadence лишь средство: этот вид человека кровно заинтересован в том, чтобы человечество болело и чтобы были вывернуты наизнанку понятия "добра" и "зла", "истины" и "лжи" - в смысле опасном для жизни и содержащем клевету на мир.

* Декаденты (фр.).
** Крайняя степень (лат.).

25

История Израиля неоценима как типичная история денатурализации ценностей природы - укажу пять фактов такого процесса. Первоначально, во времена царства, Израиль тоже обретался в правильном, то есть естественном, отношении ко всему. Яхве выражал сознание силы, радости, какую испытывал народ от себя самого, надежды на себя самого: от Яхве ждали побед, на него полагались, не сомневаясь в том, что природа даст все необходимое народу - прежде всего пошлет дождь. Яхве - бог Израиля и, следовательно, бог праведный; вот логика, какой следует всякий народ, на стороне которого сила, а потому и чистая совесть. Обе стороны самоутверждения народа находят выражение в праздничных обрядах: народ благодарит бога за великие судьбы, позволившие ему достичь вершин, он благодарит бога за годичный цикл и преуспеяние скотоводства и земледелия... Такое положение оставалось долгое время идеалом - и после того, как все печальным образом переменилось: в государстве анархия, извне грозит ассириец. Однако народ как высшее выражение своих чаяний сохранил видение царя - хорошего воина и строгого судии: он запечатлелся прежде всего у типичного пророка (то есть критика и сатирика на потребу дня), каким был Исаия... Но надежды не сбывались. Ветхий бог не мог ничего из того, на что был способен в прежние времена. Надо бы расстаться с ним. А что произошло? Изменили понятие бога - денатурализовали и такою ценою сохранили... "Праведный" бог Яхве - уже не в единстве с Израилем, он уже не выражение того, как ощущает себя сам народ; он бог лишь на известных условиях... Понятие бога становится орудием в руках жрецов-агитаторов, которые толкуют теперь удачу как вознаграждение, несчастье-как кару за непослушание богу: вот бесконечно лживая манера интерпретировать будто бы "нравственный миропорядок" - раз и навсегда она выворачивает наизнанку естественные понятия "причины" и "следствия". Кары и вознаграждения изгнали из мира естественную причинность, но тогда появляется нужда в причинности противоестественной', всякая прочая ненатуральность следует по пятам. Теперь бог требует, а не помогает, не подает совета и не служит, по сути дела, лишь наименованием любых проявлений вдохновенного мужества и доверия к самим себе... И мораль перестала быть выражением условий, в которых произрастает и живет народ, мораль перестала быть глубочайшим жизненным инстинктом и сделалась абстрактной - противоположностью жизни... Мораль - принципиальное ухудшение фантазии, "дурной взгляд", коснувшийся вещей мира. Что такое иудейская, что такое христианская мораль? Это Случай, у которого отнята невинность, это Несчастье, замаранное понятием "греха", это благополучие, понятое как опасность и "искушение", это физиологическое недомогание, отравленное гложущей совестью...

26

Понятие бога подменено: понятие морали подменено: иудейские жрецы не остановились на этом. Вся история Израиля стала негодной к употреблению - долой ее!.. Эти жрецы сотворили чудо фальсификации, и добрая часть Библии - документальное свидетельство содеянного ими: глумясь над преданием, издеваясь над исторической реальностью, они перевели прошлое своего собственного народа на язык религии, то есть изготовили из него тупой механизм спасения, состоящий из вины (перед Яхве) и наказания, из благочестия и награды. Мы, наверное, куда болезненнее воспринимали бы этот позорный акт фальсификации истории, если бы церковная ее интерпретация не притупила в течение тысячелетий наши требования благоприличия in historicis *. А философы вторили церкви: ложь относительно "нравственного миропорядка" проходит сквозь все развитие даже новейшей философии. Что означает "нравственный миропорядок"? Что воля божия раз и навсегда предписывает человеку, что ему делать и чего не делать. Что ценность народа и отдельного человека измеряется степенью послушания их богу. Что в судьбах целого народа и отдельного человека во всем царит воля бога, который карает и вознаграждает по мере послушания ему. Реальность на месте этой жалчайшей лжи выглядит так: человек-паразит, жрец, процветающий лишь за счет здоровых жизненных образований, употребляет во зло имя божье; он называет "царством божьим" состояние, при котором он, жрец, определяет ценность всего; "волей божьей" он называет средства, с помощью которых достигается и поддерживается такое состояние; хладнокровно и цинично он о народах, веках, отдельных личностях судит по тому, насколько они способствовали или противились безграничной власти жрецов. Понаблюдайте за ними в деле: в руках иудейских жрецов великая эпоха в истории Израиля стала периодом упадка: пленение, великое несчастье, стало вечным наказанием за ту великую эпоху - время, когда жрец ничего еще не значил. Из могучих, весьма своенравных фигур истории Израиля они, по потребности, выделывали то мелких ханжей, то "безбожников", психологию великих событий они свели к упрощенной, идиотской формуле - "послушание или непослушание богу"... Новый шаг вперед: нужно, чтобы "воля божья", то есть условия сохранения власти жрецов, стала известна,- следовательно, необходимо "откровение". В переводе: потребовалась большая литературная фальшивка, и вот обнаруживается "священное писание" - сопровождается все это иератической помпой, покаянными днями и причитаниями по поводу застарелого "греха", и писание обнародуется. "Воля божья" давно была известна; вся беда в том, что народ отпал от "священного писания"... Уже Моисею была открыта "воля божья"... Что же произошло? Жрец строго и педантично сформулировал раз и навсегда, чем ему хочется владеть, "что такое воля божья"; он не позабыл больших и малых налогов, которые надлежит ему платить, не позабыл и о самых вкусных кусках мяса, потому что жрец завзятый едок бифштексов... Отныне в жизни все устроено так, что без жреца ни шагу, какие бы естественные события ни происходили в жизни - рождение, бракосочетание, болезнь, смерть, не говоря уж о жертвоприношении ("трапезе"),- повсюду появляется святой паразит, отнимающий у события естественность, или, на его языке, освящающий его... Ибо необходимо понять: любой естественный обычай, любая естественная институция (государство, суд, брак, уход за больными, забота о бедных), любое требование, внушенное инстинктом жизни, короче говоря, все, что не лишено внутренней ценности, принципиально обесценивается вследствие жреческого паразитизма (или, иначе, "нравственного миропорядка"), все становится противоположным какой бы то ни было ценности. Все это начинает нуждаться в освящении, необходима наделяющая ценностью сила, которая будет отрицать в явлении природу и лишь вследствие этого создаст ценность... Жрец лишает ценности и святости природу - только такой ценой он и продолжает существовать... Непослушание богу, то есть жрецу, "закону", получает отныне наименование "греха"; средства же вновь "примириться с богом" - это, как и следовало ожидать, те самые, какими еще более основательно обеспечивается покорность жрецу: лишь жрец может "искупить" грехи... Если теперь психологически задним числом все расчесть, то в любом организованном жрецами обществе "грехи" неизбежны - в них подлинная опора власти, жрец живет за счет прегрешений, ему надо, чтобы "грешили"... Верховный тезис: "Бог прощает кающемуся",- то же в переводе: прощает тому, кто покорствует жрецу...

* В делах истории (лат.).

27

Против природы в любом ее проявлении, против любой природной ценности, любой реальности выступали глубочайшие инстинкты господствующего класса, и на такой ложной почве выросло христианство - форма смертельной вражды к реальности, форма поныне не превзойденная. "Священный народ" сохранил лишь жреческие слова, лишь жреческие ценности и с логической последовательностью, способной внушить ужас, размежевался со всем, что еще оставалось на земле от власти,- со всем "несвященным" вроде "мира", "греха",- этот народ породил и конечную формулу своего инстинкта, логичную до полного самоотрицания: он произвел в христианстве отрицание самой последней еще сохранявшейся формы реальности - самого "священного народа", "народа избранников", всей иудейской реальности. Феномен первейший по значению: мелкий бунт, получивший свое название от имени Иисуса Назарянина,- это иудейский инстинкт вдвойне, или, говоря иначе, такой жреческий инстинкт, который уже не выносит жреца как реальность,- этот инстинкт обусловливает изобретение еще более отвлеченной формы существования, еще менее реального видения мира, чем те, что обусловили церковную организацию. Христианство отрицает церковь... Не понимаю, против чего было направлено восстание, зачинщиком которого зерно или нет сочли Иисуса, если не против иудейской церкви - церкви в том самом смысле слова, в каком пользуемся теперь им и мы. То было восстание против "благих и праведных", против "святых Израилевых", против общественной иерархии - не против ее порчи, а против касты, привилегий, порядка, формулы; оно выражало неверие в "высшего человека", оно произносило свое Нет всему жреческому и богословскому. Однако, поставленная под сомнение, пусть на миг, иерархия была теми сваями, на которых еще держался иудейский народ, хотя бы и посреди потопа,- она была последней, с великими трудами завоеванной возможностью выжить, residuum'ом * самостоятельного политического существования народа. Нападки на иерархию - это нападки на глубочайший инстинкт народа, на его упорную волю к жизни - самую цепкую, какая только есть на земле. Святой анархист, призывавший к протесту против господствующего порядка подлый люд, отверженных и "грешников" (чандалу иудаизма),- этот анархист с его речами (если только верить евангелиям), за которые и сегодня упекут в Сибирь, был политическим преступником - постольку, поскольку вообще политические преступления мыслимы в сообществе аполитичном до абсурда. Это и привело его на крест: доказательство - надпись на кресте. Он умер по своей вине,- и нет оснований полагать, как это часто утверждают, будто он умер, чтобы искупить вину других.

* Прибежище (лат.).

28

Совсем иной вопрос - осознавал ли он такую противоположность? Возможно, его лишь ощущали как такую противоположность. И вот только теперь я коснусь проблемы психологии искупителя... Признаюсь, мало что дается мне с таким трудом, как чтение евангелий. Трудности вовсе не те, обнаружению которых обязано одним из незабываемых своих триумфов ученое любопытство немецкого духа. Давно ушло то время, когда и я, подобно любому молодому ученому, неторопливо и рассудительно, как утонченный филолог, наслаждался сочинением несравненного Штрауса. В ту пору мне было двадцать лет, а теперь я посерьезнел для такого занятия. Что мне до противоречий "предания"! Как можно называть "преданием" легенды о святых! Эти рассказы - самая двусмысленная литература, какая только есть: применять к ней научный метод, если нет иных документальных источников,- дело заведомо безнадежное, ученое времяпрепровождение...

29

Мое дело - психологический тип искупителя. Он и мог бы содержаться в евангелиях - вопреки евангелиям, пусть даже в изуродованном и перегруженном посторонними чертами виде; так образ Франциска Ассизского сохранился в легендах вопреки легендам. Итак, не истина того, что он делал, что говорил и как умер, а вопрос: можем ли мы вообще представить себе его тип, содержит ли его "предание"?.. Известные мне опыты вычитывания из евангелий самой настоящей истории "души" доказывают, на мой взгляд, отвратительное психологическое легкомыслие. Господин Ренан, шут in psychologicis *, применил к объяснению типа Иисуса два наиболее неуместных понятия, какие только могли тут быть,- "гений" и "герой" (heros). Если есть что-то неевангельское, так это понятие "героя". Как раз обратное борьбе ощущение, что ты за что-то сражаешься, борешься, сделалось здесь инстинктом; неспособность к сопротивлению становится моралью ("Не противься злому" - глубочайшее слово евангелий, в известном смысле ключ к ним) - блаженство в мире, кротости, неумение враждовать. Что значит "радостная весть"? Обретена 4подлинная жизнь, жизнь вечная,- она не обещана, она здесь, она в вас - жизнь в любви, жизнь без изъятия и исключения, без дистанции. Каждый - сын божий, Иисус ни на что не претендует для себя одного; все сыновья божьи, и все равны... Иисус - герой!.. А какое недоразумение - слово "гений"! Наше понятие "духа", понятие нашей культуры, утрачивает всякий смысл в мире, где живет Иисус. Рассуждая строго, как физиолог, тут совсем другое слово было бы уместнее... Чувство осязания - мы это знаем - бывает болезненно раздражено до такой степени, что прикосновение к любому твердому предмету заставляет содрогнуться. Достаточно перевести такой физиологический habitus ** на язык окончательной логики - то будет инстинктивная ненависть ко всякой реальности, бегство в "непостижимое" и "неосязаемое", неприятие любой формулы, любого понятия пространства и времени, всего, что стоит твердо - государства, учреждений, церкви,- а тогда твое родное пристанище в таком мире, какого уж не коснется никакая реальность, в мире исключительно "внутреннем", в мире "истинном" и "вечном"... "Царствие божие внутрь вас есть"...

* В делах психологии (лат)
** Состояние (лат.).

30

Инстинктивная ненависть к реальности - следствие крайней раздражительности и болезненности, когда уже не хочется, чтобы тебя "трогали", потому что любое прикосновение действует слишком сильно. Инстинктивное неприятие антипатии, вражды, любых разграничений и дистанций - следствие крайней раздражительности и болезненности, когда любое сопротивление, сама необходимость чему-то сопротивляться воспринимается как непереносимое неудовольствие (нечто вредное и отвергаемое инстинктом самосохранения) и когда блаженство (удовольствие) лишь в том, чтобы никому и ничему не противиться, ни злу, ни беде... Любовь - единственный, последний шанс выжить...

Вот на этих двух исходных физиологических реальностях и взросло учение об искуплении. Назову его тонким развитием гедонизма на вполне прогнившей основе. Близкородственным остается эпикуреизм, языческое учение об искуплении - с большой дозой греческой витальности и нервной силы. Эпикур - типичный decadent; я первым рассмотрел в нем такового... Страх перед болью, даже перед бесконечно малой величиной боли - может ли окончиться он чем-то иным, нежели религией любви...

31

Я наперед дал свой ответ на вопрос. Ответ предполагает, что тип искупителя дошел до нас в сильно искаженном виде. Искажение весьма вероятно и само по себе: едва ли такой тип (по многим причинам) мог сохраниться чистым, цельным, свободным от прибавлений. Видимо, оставило свои следы и milieu *, в каком обитала эта чуждая фигура, но еще больше следов истории, судеб первой христианской общины: задним числом тип искупителя наделили чертами, которые объясняются исключительно условиями войны и целями пропаганды. В странный нездоровый мир вводят нас евангелия - мир как в русском романе, где, будто сговорившись, встречаются отбросы общества, неврозы и "наивно-ребяческое" идиотство: в этом мире сам тип при любых обстоятельствах должен был упроститься, особенно первые ученики переводили это бытие неуловимых символов и непостижимостей на язык своей неотесанности, только так они могли что-то понять в нем; для них тип наличествовал только после того, как они вместили его в более известные им формы... Пророк, мессия, грядущий судия, учитель морали, чудотворец, Иоанн Креститель - вот сколько возможностей неверно воспринять сам тип... Не будем наконец недооценивать и proprium ** всякого, в особенности сектантского культа: почитание стирает в возлюбленном существе любые оригинальные, иной раз неприятно чужеродные черты и идиосинкразии; их попросту не замечают. Жаль, что рядом с этим интереснейшим decadent'ом не было своего Достоевского, я хочу сказать - жаль, что рядом не было никого, кто сумел бы воспринять волнующую прелесть такой смеси тонкости, болезненности и ребячливости. И последнее соображение: этот тип, будучи типом декадентским, мог на деле отличаться своебытным многообразием и противоречивостью,-такую возможность нельзя совершенно исключать. Тем не менее все говорит против нее: ведь как раз в таком случае предание, должно быть, необычайно точно и объективно запечатлело бы образ, у нас же есть основания предполагать обратное. Как бы то ни было, пропасть разделяет проповедующего на горах, озерах и лугах - это словно сам Будда (на почве, впрочем, отнюдь не индийской) - и агрессивного фанатика, смертельного врага жрецов и богословов, которого злоречивый Ренан возвеличил как le grand maitre en ironie ***. Сам я не сомневаюсь в том, что немало желчи (и даже esprit ****) перелилось на учителя из христианской пропаганды с ее возбужденностью,- всем ведь хорошо известна та бесцеремонность, с которой сектанты в целях самооправдания перекраивают своих назидателей. Когда для схваток с богословами потребовался драчливый, гневливый, скоро судящий, коварно изобретательный богослов, они сотворили себе "бога" по потребности своей: без колебаний они вложили в его уста самые неевангельские понятия, без которых нельзя было теперь и шагу ступить,- вроде "второго пришествия", "Страшного суда", всякого рода земных ожиданий и обетований...

* Среда (фр.).
** Непременное свойство (лат.).
*** Великий мастер иронии (фр.).
**** Острый ум, остроумие (фр.).



Создан 23 окт 2011



  Комментарии       
Имя или Email


При указании email на него будут отправляться ответы
Как имя будет использована первая часть email до @
Сам email нигде не отображается!
Зарегистрируйтесь, чтобы писать под своим ником
 

До моего Дня рождения осталось 6 месяцев, 28 дней